...

       You left us lost, abandoned once you'd played your little games And though you washed your hands of thoughts of taking any blame Your hidden sins are written penned in fingerprints unbidden Each embedded in this sticky skin of clay forever stained. Вы бросили нас, потерянных и ненужных, когда наигрались в свои мелочные игры И, хотя вы умыли руки даже от мыслей о том, чтобы взять вину на себя Ваши потаённые грехи расписаны, выведены непрошенными отпечатками пальцев Каждый – впечатан в липкую глиняную кожу, запятнанную навечно. [The Stupendium – Dough Re Me]       Когда я соскользнул с уступа на стене, по которому пытался перейти очередную пустую камеру, на долю секунды моё сознание отключилось от боли. Я даже подумал, что вот он, последний удар, после которого моё и без того избитое тело сдастся и не поднимется… Поэтому до меня только через несколько секунд дошло, что камера-то совсем не пустая.       Сквозь муть в глазах я разглядел огромное существо с круглым телом, длинной шеей и хвостом. Оно издало странный, синтетический гудящий звук. Мои глаза наконец соизволили сфокусироваться, и я узнал его: я видел этого монстра на картонке несколькими коридорами ранее. Судя по той самой картонке, его звали Пианозавр. И в отчёте, который я нашёл чуть раньше, писали, что он не очень-то разумный, зато весьма агрессивный…       Пианозавр, кажется, наконец осознал, что ему прямо в лапы свалился ещё тёпленький ужин, и бросился ко мне, тяжело топая огромными пластиковыми лапами. Тут я во второй раз за последнюю минуту уверился, что мне пришёл конец… Но снова оказался неправ.       Из густой тьмы дальнего конца камеры вырвалось несколько длинных гибких рук – я не успел сосчитать, сколько точно – которые, словно щупальца осьминога, а не так, как обычно хватают человеческие руки, схватили Пианозавра. Они подняли чудовище над землёй, словно эта тварь (ростом пару метров точно ) весила, как пушинка. А затем несколько раз размашисто, почти играючи пересчитали его тушей стены, пол и потолок камеры. Пианозавр жалобно вскрикивал тем же неестественным синтезаторным криком при каждом ударе, но это ему не помогло, и после очередного, особенно увесистого, он наконец замолк. Руки-щупальца методично и беззвучно уволокли его обратно в темноту, откуда появились.       Я замер, тяжело дыша. Мой измученный мозг метался между радостью избавления и страхом перед тем, что скрывалось в этой темноте. Из огня да в полымя. Я поспешно огляделся. Но дверь камеры была закрыта, разбитое стекло, через которое я сюда попал, находилось слишком высоко… Надежда была на подсвеченную, словно спасительный знак аварийного выхода, ручку на потолке, за которую я мог ухватиться грабпаком и забраться на уступ, куда я и хотел попасть изначально…       Но тело не слушалось меня, я даже не мог схватиться за пусковые механизмы, не то что прицелиться игрушечной рукой: меня сковал низменный первобытный ужас, только подкрепляемый влажными звуками, какие издаёт разрываемая плоть, треском пластика и хрустом клавиш из дальнего угла. Кое-как трясущимися ладонями я наконец вцепился в ручки грабпака, слабо перевернулся на спину, целясь… И именно в этот момент из темноты прямо ко мне выехала по полу, оставляя красный след, небрежно отброшенная голова Пианозавра, издавая свой последний слабый немузыкальный хрип. Я дёрнулся, красная ладонь пролетела далеко мимо цели, шлёпнулась о стену и упала, мучительно медленно подползая обратно на втягивающемся кабеле. В ужасе я нажал и второй спусковой механизм, но от этого было мало толку, я промахнулся ещё бесславнее. На несколько мгновений я остался совершенно беспомощен, и тут…       – О, это было то, что нужно… Я не ел несколько недель!       Я вздрогнул и повернул голову. У меня, вроде бы, промелькнула слабая мысль: странным образом от того, что это нечто было способно к речи, а значит, было разумным, стало чуть-чуть менее страшно. Словно я мог бы с ним договориться. Убедить его не отрывать мне голову, как оно только что сделало со своим обедом. В одиноком луче бьющей с потолка лампы я увидел… Что-то, похожее на человеческую фигуру. По крайней мере, это что-то точно было больше похоже на человека, чем всё, что водилось на этой Богом забытой фабрике.       – О…       В тот момент я больше ничего не успел разглядеть. Существо, заметив меня, в несколько огромных шагов пересекло камеру и показалось на свет.       Оно и правда было очень похоже на крепко сложённого, слегка полноватого человека. Только человека ростом около трёх метров . А ещё его лицо с крупными чертами и западающими, но явно человеческими глазами было ярко-рыжим, как детская гуашь, и на ярком свету хорошо было заметно, что оно всё неровное, словно…       – Привет, приятель. Не беспокойся, тебя, – оно слегка развело руки и насмешливо улыбнулось, – я не съем.       Оно рассмеялось, слегка запрокинув голову и всем телом, которое будто слегка колебалось, подрагивая от смеха. Я всё ещё лежал, жалкий, распростёртый на полу, скованный ужасом. Честно говоря, пока что я не очень ему верил… Но существо быстро перестало смеяться и, заметно посерьёзнев, чуть наклонилось ко мне.       – Меня зовут Доуи Доуман. Можно просто Доуи.       Я чуть вздрогнул, когда услышал это имя. Оно было навечно влеплено в мой мозг: лет пятнадцать назад по телевизору часто крутили рекламу детского пластилина с невероятно прилипчивой (невольный каламбур) песенкой и красочным клипом, где маскот перекрашивал дом в яркие цвета. Даже если бы я не работал на Плейтайм, я бы не смог это забыть – хотя до сегодняшнего дня бесполезная навязчивая мелодия, иногда всплывающая в голове, казалась бессмысленной тратой памяти. Я взглянул на своего собеседника повнимательнее. По цветовой гамме он и правда походил на тот пластилин: сочетание голубого с красным, оранжевым и жёлтым, а ещё на его голове красовалась маленькая синяя шляпка-котелок, такая же, как крышка на тех баночках. И эта неровная кожа, вызывающая чувство зловещей долины – ну конечно, пластилин. Хотя тот Доуи, с экранов телевизоров, мне запомнился куда менее… пропорциональным: вроде бы у него были короткие ноги и длинная шея с круглой головой, на которой лишь условно намечены были черты лица. А ещё я не припомню, чтобы тот маскот носил одежду, ну, кроме шляпы, а на этом господине были голубые майка без рукавов, жилет и брюки, сшитые из какой-то ткани, из которой явно обычно не шьют одежду: она напомнила мне полипропилен, из какого делают мешки для овощей. Это было странно: предыдущие большие тела, которые я встречал, выглядели как точная копия игрушек-прообразов (ну, может, кроме Кетнепа, но тот просто был порядком истощён, а в остальном не изменился).       Не то чтобы я верил, что игрушка будет выдавать себя за кого-то другого. Просто удивился, не больше.       – Мне передали, что стоит ждать кое-кого… – задумчиво продолжил Доуи и слегка усмехнулся, – У нас нечасто бывают новые лица, а точнее – никогда, так что, полагаю, речь шла о тебе.       Я растерянно моргнул. Так вот он какой – тот самый союзник, которого Поппи говорила найти…       – Эм… Да, наверное, – неловко пробормотал я.       Лицо Доуи как будто посерьёзнело, и он наклонил голову, делая ещё пару шагов ко мне и присаживаясь на колено.       – Ты как, в норме? Можешь идти?       Я неуверенно зашелудил руками по полу. Только сейчас я наконец вспомнил, что могу двигаться.       – Да, я в порядке.       Не смотря на потрёпанное состояние, идти сам я всё ещё был в состоянии, спасибо большое. Доуи расслабленно вздохнул, поднялся и подал мне руку.       – Отлично.       Я несколько нерешительно, но принял протянутую ладонь – на порядок больше моей – и Доуи без усилий поднял меня на ноги. Впрочем, что ему человек в полтора раза его меньше, если только что он расправился с Пианозавром. Я снова вспомнил звук рвущейся плоти и треск пластика, и меня чуть передёрнуло. Не то чтобы я считал себя особенно чувствительным, но, кажется, сегодня я уже видел слишком много, и нервы начинали сдавать.       – Тогда – сюда. Здесь небезопасно. Следуй за мной.       Доуи отпустил меня и, не сходя с места, протянул руку вверх и в бок. Она было вытянулась, как гуттаперчевая, но, словно достигнув какого-то предела эластичности, с хлюпающим звуком сжалась назад. Доуи проворчал что-то неразборчивое, а затем сделал несколько шагов в том же направлении, куда вытягивал руку. После этого он попробовал снова. В этот раз его ладонь без каких-либо проблем достала до той самой ручки, за которую я раньше хотел уцепиться. Другой рукой придержав свою несуразную шляпу, Доуи взлетел на уступ под потолком камеры и пропал из виду.       Несколько секунд я простоял в нерешительности, но затем всё-таки выстрелил одной из ладоней грабпака и подтянулся следом. Во мне ещё плескался остаточный страх – впрочем, наверное, мне просто нужно было время, чтобы прийти в себя.       Вероятно, у меня не было выбора, кроме как довериться новому знакомому, даже если он… немного пугал. Разве было бы лучше, останься я тут, когда мне пообещали безопасный угол? Отчаявшись совладать со своими эмоциями и с предчувствием опасности, которое уже било тревогу от каждого шороха, я вынужденно полагался на голую логику.       Я толкнул возникшую передо мной дверь и оказался в длинном сером коридоре – таком же, как и многие здесь.       – Пс-ст. Не отставай.       Доуи уже стоял в конце коридора (чуть пригибая голову, которая почти упиралась в потолок) и даже махал рукой, хотя наврятли я мог бы как-то его проглядеть здесь. Впрочем, нас разделяла очевидная преграда: наваленная мебель. Я приблизился к ней и нерешительно замер: пытался понять, что первым отодвинуть в сторону…       – Оу… Давай помогу, приятель.       Пока я отворачивал голову, чтобы всё-таки поискать другой путь, Доуи уже оказался рядом, по ту сторону завала. Не тратя время попусту (в том числе на то, чтобы спросить разрешения), он протянул свои огромные руки сверху через преграду и подхватил меня, как невесту, после чего перенёс на другую сторону и поставил.       – Так-то лучше.       Доуи удовлетворённо кивнул и зашагал дальше. Я поспешил за ним: честно говоря, не хотелось оставаться одному и вообще отходить от кого-то, кто, приходилось надеяться, не представляет для меня угрозы.       – А… куда мы идём, если не секрет? – решился уточнить я.       – О… – Доуи повернул ко мне голову и, заметив, что мне тяжело поспевать за ним (ещё бы, каждый его шаг был как два моих), замедлил темп, – Мы идём в убежище, – на его лице появилась мягкая улыбка, прежде чем он отвернулся, снова смотря вперёд, – Туда никто не может войти без приглашения: такую дверь даже мне не открыть силой. Когда-то это было место, где сотрудники могли бы спрятаться, если бы эксперименты сбежали… Теперь мы сами там и живём, ха-ха.       Я невольно усмехнулся тоже. Правда что, какая ирония.       Мы дошли до конца коридора, вошли в какую-то маленькую комнату, пролезли сквозь дыру в стене, затем через другую. Доуи всё ещё шёл, заметно сутулясь, чтобы не задевать головой потолок. Эти коридоры слишком очевидно не были рассчитаны на кого-то вроде него – это заставляло меня чувствовать себя неуютно от мыслей о том, насколько всё-таки абсурдны последствия Часа Радости. Теперь по коридорам бродят лишь игрушки, по отношению к которым сама местная архитектура враждебна.       – Там ты сможешь отдохнуть, – продолжил Доуи и на пару секунд положил свою большую, тяжёлую руку мне на плечо, – Спокойно прилечь, не опасаясь, что на тебя нападут. С едой, правда, у нас туго в последнее время, тут помочь не сможем… – он виновато почесал в затылке.       – Ничего, у меня есть пара батончиков мюсли, – я чуть усмехнулся, словно чтобы утешить Доуи, – Эм… Если у вас проблемы с этим, я мог бы угостить кого-нибудь…       Это союзники Поппи. И, даже если ей я не могу доверять вполне (не после того, как она не позволила мне покинуть фабрику, пока я ещё мог) – вероятно, теперь они и мои союзники. Да и, в конце концов, они – дети, а я – не чудовище, я должен помочь, чем могу.       Доуи вздохнул и покачал головой.       – Не стоит… Тебе нужнее. Ты через многое прошёл, и нам придётся просить тебя о ещё большем одолжении… – Доуи нахмурился, – Но это потом, сначала ты отдохнёшь. В любом случае, один батончик никого тут не спасёт. Если можешь, не доставай их вообще на виду у других – только аппетит раздразнишь…       Я кивнул. Что ж, жаль, что я не могу помочь тем немногим игрушкам, что ещё, похоже, сохранили человечность, но Доуи сказал всё верно, с его логикой нельзя было поспорить.       – Хорошо, без проблем.       Как раз в этот момент мы оказались перед, по виду, непреодолимой преградой: частой металлической решёткой с прутьями толщиной в палец. Доуи, впрочем, она даже не задержала: он просто прошёл сквозь неё, как будто перед ним ничего и не было, пластилин лишь на миг завяз на арматуре… Не проходила только шляпа, которую Доуи снова придерживал рукой. Впрочем, это его тоже не остановило: он протолкнулся вперёд с такой силой, что прутья просто погнулись, а небольшие части даже отлетели.       На той стороне Доуи остановился и обернулся. Кажется, до него только в этот момент дошло, что я не могу за ним последовать.       – Ах да… – смущённо пробормотал он, – Хм, давай-ка…       С этими словами он взялся за два верхних обломка треснувших прутьев и потянул их на себя, доламывая. Я, поняв его идею, помог расправиться с двумя нижними обломками, используя ладони грабпака, после чего протиснулся в открывшийся просвет. Доуи выглядел довольным.       Я огляделся. Мы оказались в необработанной пещере – я уже ходил по таким чуть ранее.       – Тут есть парочка очень неприятных провалов… – бросил Доуи, упирая руки в бока, – Но я помогу тебе перебраться, естественно! – он улыбнулся и подёрнул головой, заглядывая мне в глаза, так, словно хотел подбодрить.       Мы перебрались через несколько пропастей почти так же, как через тот завал. Доуи шёл первым, вытягивал свои пластилиновые руки и, цепляясь за какие-то явно хорошо изученные им уступы, перепрыгивал на другую сторону, а затем протягивал руки обратно, чтобы подхватить меня и переставить. Это ощущалось немного странно: что после всего того времени, что я исследовал фабрику в одиночестве, сам забирался в самые невозможные дыры, мне помогают с препятствиями на пути, ещё и так… деликатно помогают – но я был исключительно благодарен, конечно. Я даже немного расслабился: рядом с Доуи, не смотря на недавнее и не самое приятное знакомство, я быстро как будто правда уже почувствовал себя в безопасности.       Может, я доверился ему слишком поспешно, но, если честно, к этому моменту мне просто хотелось, чтобы Доуи правда оказался славным парнем, у меня кончались силы беспокоиться и подозревать.       – Так… Ты видел Поппи? – нерешительно поинтересовался Доуи после минуты тишины, – Олли сказал, она должна быть где-то здесь…       Я кивнул перед тем, как самостоятельно перескочить через очередной небольшой провал.       – Аккуратно! – обеспокоенно воскликнул Доуи, и пластилиновая рука обмотала моё тело в середине полёта, прежде чем аккуратно поставить на землю.       Его реакция была такой, словно это не я прошёл через всю фабрику, падая в дыры в полу, пользуясь фиолетовыми прыжковыми платформами и даже занимаясь натуральным паркуром в мусорном прессе около приюта, куда меня сбросил Кетнеп.       – Всё в норме, я не стеклянный, – я беззлобно усмехнулся.       Лицо Доуи виновато вытянулось.       – Оу… Прости, приятель, – Он почесал шею и усмехнулся, – Знаешь, я привык иметь дело с маленькими игрушками, а они такие хрупкие… – он покачал головой.       – Ничего, – я усмехнулся.       Это было даже мило, на самом деле. Такая забота сильного о слабых в этом месте, где ты должен есть или будешь съеден.       Доуи соскользнул на ту же платформу, на которой я стоял – дождавшись его, я пошёл дальше. Пещера кончилась: мы пролезли в очередную пробоину в стене и оказались в большом, но всё таком же голом зале, похожем на тюремный двор.       – А отвечая на твой вопрос, – я потряс головой, – Да, я правда видел Поппи. Она и привела меня сюда, а сама поехала на лифте назад за Кисси, сказала тебя найти…       – Она тебя оставила здесь одного?! – Доуи почти меня перебил.       Захотелось закатить глаза.       – Доуи, я взрослый человек. И я полфабрики прошёл сам, я могу за себя постоять, – упрекнул я.       Доуи ответил не сразу. Я уже пожалел о своей резкости, когда он устало вздохнул.       – Прости, ради бога. Я просто… Я десять лет не имел дела со взрослыми. Слишком привык обращаться со всеми одинаково, понимаешь? – он слабо усмехнулся.       Я вздохнул. Да уж, трудно было упрекать Доуи в чрезмерной заботливости. Судя по всему, что я уже увидел и узнал, всё это время он был кем-то вроде старшего для тех самых маленьких игрушек, о которых говорил до этого – естественно, он невольно применяет ко мне тот же шаблон.       – Да и вообще, ты же не знаешь здесь ничего… Тут так и так опасно одному. Но я постараюсь держать это в голове. Что ты не ребёнок, – извиняющимся тоном закончил Доуи.       – Спасибо, – я вздохнул и постарался посмотреть на него помягче. В конце концов, Доуи сам ребёнок – пусть и, опять же, как будто старший для других. Он казался таким уверенным и серьёзным, что ненадолго я об этом забыл.       Укреплённая дверь, около которой мы остановились, была закрыта.       – Отойди-ка, – бросил Доуи. Я счёл за лучшее послушаться.       Из боков Доуи, слегка задрав нетканую майку, вытянулось, перебирая пальцами, ещё две руки. Так вот как он это делает… В четыре руки Доуи схватился за какие-то неопознанные крепления на двери и с силой потянул на себя. Ему явно пришлось приложить кое-какие усилия, но дверь поддалась и медленно, со скрипом приоткрылась.       – Обычно я просто хожу там, – Доуи махнул одной из дополнительных рук в сторону, и я только теперь заметил большую щель в стене, – Но ты туда явно не пролезешь, ха-ха.       Я кивнул.       – Спасибо.       – Да не за что, приятель, – бросил Доуи, уже протискиваясь в образовавшийся просвет и втягивая обратно лишние руки.       Мы прошли по новому коридору, на этот раз обходя завалы из обрушившихся кусков потолка по прилегающим помещениям, которые были удобно соединены пробоинами в стенах.       – ..А ещё Олли сказал, что мы можем тебе доверять. Я очень надеюсь, что так и есть… – бросил Доуи после некоторого молчания.       Мне стало немного обидно. Я прошёл через столько опасностей ради этих игрушек, а мне ещё и не стесняются говорить такое в лицо.       – Ну, знаешь ли, я не для того забрался так глубоко в эту дыру, чтобы присоединиться к Прототипу, – проворчал я.       Не то чтобы у меня был выбор с тех пор, как я открыл кейс Поппи. С тех пор она принимала большинство решений за меня – порой это были решения, с которыми я не согласился бы. Но это правда: я не последовал бы за анонимным письмом, пришедшим с фабрики, если бы не испытывал все эти годы подавленное чувство вины – за то, что я пережил загадочную трагедию, заставившую завод затихнуть навсегда, трагедию, которая унесла жизни десятков ни в чём не повинных парней, ещё вчера таскавших коробки по складам, как я когда-то. Я не вернулся бы сюда, если бы не задавался вопросами: что произошло, куда все исчезли? Да, я знал о больших телах: в том смысле, что видел живого Хагги, Мамочку, игрушки из её игровой зоны. Но я понятия не имел, что эти игры на самом деле тестируют детей для будущих опытов, о которых я тоже ничего не знал, и что ходящие и говорящие игрушки – не роботы или аниматроники а, чёрт побери, люди. Дети. Так что, хотя я не был напрямую виноват в зверствах Плейтайм, мне было жаль, правда жаль, и, даже обнаружив себя глубже в недрах фабрики, чем мне бы хотелось, я понял, что должен помочь, раз уж всё так сложилось и я оказался здесь. Я постарался сосредоточиться на этом: я должен, я обязан. Хотя я не любил эти слова, да и кто их любит?       Я должен был так поступить – как любой нормальный человек. Каждый час я повторял себе: вот сейчас, я сделаю это, спасу Поппи, направлю газ, узнаю, что случилось с коллегами – и я уберусь отсюда. Моя миссия завершится, и я буду свободен. Пойду наверх и с небывалым удовольствием вдохну свежего воздуха. Но каждый раз находились всё новые и новые причины, почему я всё ещё не могу пойти по своим делам. Почему я должен продолжать играть в героя и защитника слабых. Правда, многие из этих причин сводились к «ты физически не можешь выйти отсюда».       – Оу, я… – Доуи виновато приостановился на месте, – Прости, я не хотел… Просто, – он с шелестом вздохнул, – Я привык оберегать Тихую Гавань. Если я сам впущу туда кого-то, кто нам навредит, я этого себе не прощу. А я совсем тебя не знаю…       Тихой Гаванью они, должно быть, называли убежище… Под конец в голосе Доуи появились странные стальные нотки – ощущалось, что это совершенно не пустые слова.       Я вздохнул, отгоняя неприятные мысли подальше. Что ж, очевидно, мы оба побаивались друг друга.       – Я понимаю, это твой долг. Но, наверное, единственное, что я могу сделать – это попросить тебя мне довериться, – я вздохнул, – И положиться на слова Поппи и Олли. Им ты можешь доверять?       В самом деле, что я мог ему предложить? Напуганный ребёнок, привыкший выживать, для которого все взрослые априори стали врагами. Здесь не было простого ответа.       Доуи задумчиво провёл рукой по лицу и ничего не сказал. Он не верит своим друзьям? Или ему просто неловко?       – Давай оставим эту тему, – предложил я, прерывая повисшее молчание.       – Давай, – поспешно согласился он.       Мы вошли в комнату побольше – там даже потолок был выше, Доуи наконец смог встать в полный рост. В конце комнаты имелся провал в полу. Доуи подошёл к нему и остановился.       – Электричество здесь не в самом лучшем состоянии, так что мы стараемся держать свет выключенным за пределами Тихой Гавани, – он виновато почесал в затылке, – Я включу его сейчас для тебя, это нужно, чтобы открыть дверь внизу. Тебе придётся пока спуститься туда одному, я сейчас присоединюсь, – он кивнул на ту самую пробоину в полу, – Э, ты, наверное, можешь сам, да?..       Я кивнул.       – Да, могу. Без проблем.       Я соскользнул в длинный тёмный коридор внизу. Сверху слышались какие-то шорохи, пока я шёл. Я заметил в стене пустое гнездо для батареи, и не успел я оглядеться в поисках места, где я мог бы её поискать… Как Доуи по пояс свесился из новой дыры в потолке рядом. Его тело растянулось, заставляя его почти касаться головой пола и обнажая живот, покрытый такими же разноцветными разводами, как и всё остальное тело. В руках у него была та самая необходимая батарея.       – А вот и я. Это ищешь? – он усмехнулся.       – Спасибо, – я взял батарею и поспешил вставить её на место. За сетчатой стеной зажёгся свет, и где-то неподалёку раздался лязг шестерней.       Доуи уже полностью стёк на пол, не утруждая себя тем, чтобы спуститься аккуратно, ногами вниз.       – Отлично, осталось починить механизм двери… Я его разобрал для безопасности, ха-ха.       Несколько минут мы двое потратили, снуя по небольшому лабиринту и собирая недостающие шестерёнки. Когда все они наконец оказались на месте и закрутились, мы снова вышли в коридорчик с батареей.       – Ну вот… отсюда осталось совсем немного, приятель. Боюсь, мне придётся всё-таки оставить тебя одного ненадолго, – Доуи скрестил руки перед грудью и отвернулся: видно было, что он этого не хочет, – Надо пойти отключить ток, который бьёт по двери убежища… Тут один проход, не заблудишься. Будь осторожен, ладно?       Не смотря на то, что пять минут назад он говорил, что не доверяет мне, очевидно, это не мешало Доуи за меня беспокоиться. Я улыбнулся ему.       – Без проблем. Опять же, мне не впервой ходить одному.       Доуи хмыкнул.       – Правда… Ну, тогда увидимся внутри, приятель, удачи.       С этими словами он схватился за край пробоины, из которой и спустился, и подтянулся туда. Снова раздались какие-то странные, неразборчивые звуки, но затем, очевидно, Доуи удалился, и вокруг опять воцарилась мертвецкая тишина. Тут же резко навалилось осознание, что я, между прочим, действительно в опасности здесь. Стало неуютно.       Какое-то время я ещё стоял, глядя на дыру в потолке. Переваривал ощущения от нового знакомства. Доуи был… не таким, как другие игрушки, кого я встречал. Разница была не в подмеченной мной ранее странной (по здешним меркам) внешности, разница была в том, как ощущалось его присутствие. Думаю, я бы не соврал, если бы сказал, что предыдущие эксперименты, с которыми я общался, были как минимум слегка не в себе – даже Поппи, как будто будучи на моей стороне, явно имела социопатическую жилку. Но Доуи… он казался до странного нормальным. Слишком нормальным для ребёнка, который провёл десять лет запертым в подвале, вынужденный бороться за своё выживание. Очевидно, необходимость заботиться о других и постоянная угроза жизни оставили на нём свой отпечаток, он был немного беспокойным, но в остальном – абсолютно адекватным.       С Доуи можно было поддерживать спокойный нормальный разговор – он был первой встреченной мной игрушкой, с кем я явно это ощутил. Большинство не волновало ничего из того, что я мог им сказать. Но Доуи воспринимал меня как личность. И это было приятно – меня уже утомило то, что никто вокруг не считается со мной, включая Поппи, которая, ведя себя так, будто она тут самая умная, тем не менее, затащила меня в самые тёмные дебри ада. Может, Доуи был постарше остальных, когда его превратили игрушку? А что: ответственный благожелательный подросток, в кризисной ситуации взявший на себя заботу о младших – вполне похож. Хорошо бы почитать его дело… Учитывая, что ранее я стабильно находил бумаги о новых встреченных экспериментах, можно было надеяться, что и на эту тему я что-нибудь откопаю.       В любом случае, сначала стоило попасть в убежище. Доуи был прав, незачем подвергать себя риску, оставаясь снаружи дольше нужного. Тем более когда мне пообещали желанный отдых в безопасности. Я быстрым шагом пошёл к открывшейся для меня двери.        ***        Still starving, searching for the place foretold A friendly face that offers hands to hold Pals with ambitions and a humble goal Their desire – to rise up out of this hole       Всё ещё умираем от голода, ищем землю обетованную Дружелюбное лицо, готовое протянуть тебе руки Приятели с амбициями и скромной целью Их главное желание – выбраться из этой дыры       [Kyle Allen Music – Safe and Sound]       Я прошёл вглубь Тихой Гавани, чтобы тоже найти незанятую «койку» и отдохнуть, по пути наконец давая себе труд осмотреться. Небольшое помещение было заполнено импровизированными палатками из разноцветных одеял, полотенец и ковров. В центре – пустое пространство для игр, чуть в стороне стояли футбольные ворота с картонкой-вратарём, а из-за перегородки выглядывал какой-то игрушечный магазин, больше похожий на бар. Потолок был затянут тканью с узором облаков, словно напоминание о настоящем небе, которого местные игрушки так давно не видели. Повсюду висели старые, мигающие гирлянды, одна из них обтягивала нарисованное мелками солнце, по которому местные обитатели явно скучали – вообще все стены были покрыты детскими рисунками: где мелками, где краской, где нелепыми каракулями, а где вполне осмысленными изображениями, которые, словно наскальная живопись, рассказывали историю этого места. Невооружённым глазом было видно, что это убежище обустраивалось детьми и для детей. Их маленький рай в истлевшем и затихшем аду. Когда я был помладше, я мечтал, чтобы моя комната выглядела как-то так. Ну, может, я хотел бы нормальную кровать, но в целом…       – Хей… Снова здравствуй, приятель.       Мне на спину опустилась тяжёлая рука, и я вздрогнул. Затем повернулся. Доуи подошёл ко мне, пока я изучал местный интерьер. Вид у него был очень серьёзный, хотя уже не такой недовольный, как минуту назад, когда он, очевидно, хотел накричать на Поппи, но одёрнул себя.       Честно говоря, я не очень понимал, как Доуи вообще сдержался: только что готов был кричать в голос, а потом раз и всё – я бы так не смог.       – Мне надо переговорить с тобой кое о чём… Пойдём сюда.       Доуи кивнул на тяжёлую дверь рядом, похожую на ту, через которую мы вошли, хмыкнул и улыбнулся.       – Потом ты отдохнёшь, обещаю. На пять минут.       Я кивнул. Ну, что ж делать. Очевидно, пока все присутствующие не загрузят меня новыми директивами, покой мне не светит. Поппи только что излагала мне свой план по поводу Прототипа – он мне, честно говоря, не понравился, но я подумал, что сейчас у меня нет сил глубоко об этом задумываться. Впрочем, ещё пять минут болтовни я точно мог выдержать.       Дверь автоматически открылась перед Доуи, и мы вошли в небольшую комнату, изобилующую какими-то трубами и электроникой по стенам. Центральное место в ней занимал огромный железный защитный короб. Дверь за нами, кажется, так же автоматически закрылась.       Доуи вздохнул, останавливаясь рядом с этим коробом и задумчиво положив на него руку.       – Я слышал о том, что ты сделал наверху. Что тебе пришлось пережить… – начал он, и посмотрел на меня с беспокойством, – Были случаи, когда кто-то пытался сюда спуститься, но большинство останавливал Хагги, оставшихся – Мамочка. До приюта никто даже не доходил…А ты справился. Не представляю, чего тебе всё это стоило.       В лице Доуи читались благодарность и при этом серьёзность: даже если он говорил, что не может представить, через что я прошёл, очевидно, он был близок к этому пониманию. Я вздохнул и опустил голову.       – Я тоже не понимаю, как это сделал… В голове каша, – пожаловался я и поморщился, – Ничего, главное, что это позади.       Кажется, усталость наконец брала своё.       – Тебе надо поспать, – Доуи покачал головой, подтверждая мою мысль, – Очистить мозг… Ладно, не буду тебя задерживать, давай к делу.       Я просто кивнул. Да, чем скорее мы с этим закончим, тем лучше.       – В любом случае… Если всё это правда – то нам нужна твоя помощь. Голос, который ты слышал снаружи, в тюрьме… Мы называем его «Доктор». Доктор Харли Сойер, – Доуи нахмурился, – Он когда-то был учёным, ответственным за… всех нас. Мы не знаем точно, что он теперь такое, как он выжил – но он сотрудничает с Прототипом. Охотится на нас, отрезает возможность добыть еду, лекарства… Агх… – Доуи всё больше хмурился, под конец его рот гневно искривился, а голосе снова зазвенело что-то стальное, и его рука сжалась на краю короба так, словно вот-вот погнула бы его.       Я сглотнул. Оставалось только покивать. Злить кого-то, обладающего такой нечеловеческой силой, не хотелось.       – Хорошо. Думаю, это не худшее, что мне приходилось тут делать, – пробормотал я, – Вы знаете об этом Докторе хоть что-то определённое? Что конкретно от меня нужно?       Доуи, кажется, обратил внимание на то, как это было сказано. Он посмотрел на меня смущённо, затем медленно вздохнул, успокаиваясь.       – Прости, нервы шалят… – пробормотал он в полголоса.       – Да мои тоже уже ни к чёрту, – фыркнул я.       Доуи усмехнулся. Я тоже не сдержал улыбки. В этот момент я почувствовал себя немного лучше. Словно какое-то чувство единения возникло.       – Повторюсь, ты очень много перенёс за последние сутки, – Доуи покачал головой, – Твоя нервная система буквально работает на пределе… Просто знай, что здесь ты в безопасности. Как я и сказал, ни один враждебный монстр не войдёт в Тихую Гавань. И тебя отсюда никто не выставит, пока ты не будешь готов.       Я медленно вздохнул. Мне, кажется, нужно было услышать это: только теперь я почувствовал, что всё ещё очень напряжён, словно до сих пор ожидаю, что на меня кто-то набросится из теней на краю поля зрения. Это напряжение не ушло в один миг, но я почувствовал, как мои плечи расслабились.       Я улыбнулся. Как Доуи это сделал? Наверное, он много раз успокаивал новоприбывших игрушек, но всё же.       Я поднял голову. Доуи, заметив мою улыбку, тоже усмехнулся.       – Всё хорошо, приятель. Здесь никто тебя не торопит.       Правда… Я весь день бежал куда-то, прятался, удирал. Ещё и Поппи и Олли подгоняли со своим «протяни кабель», «иди туда», «найди это». Мысль о том, чтобы наконец остановиться, отдышаться, казалась немного нереальной.       – Спасибо… – я медленно вздохнул, как после долгой пробежки, – Так… что я могу для вас сделать? Что там с Доктором?       В этот момент я ощутил искреннюю благодарность к этому месту, где я провёл всего несколько минут, и к Доуи. Я правда захотел помочь: не потому, что так нужно, не потому, что пути назад нет, а потому что я резко почувствовал, то мне, лично мне, не всё равно. Мои чувства притупились, как исписанный в ноль карандаш, за эти сутки: за то время, что я ходил по тюрьме, я не ощутил ничего, кроме, может быть, страха за свою жизнь. Но теперь я словно проснулся.       – А… Да, так вот, – Доуи закивал, с готовностью возвращаясь к теме, – Мы думаем, что Сойер всё контролирует с помощью омни-руки. Высшее начальство раньше владело такими. Она – ключ к полному контролю над всей фабрикой. Он открывает и закрывает те двери, которые захочет, управляет трубопроводами: холодным газом и красным дымом… Сойер может контролировать с её помощью всё, кроме вот этого.       Доуи похлопал рукой по защитному корпусу, на который всё это время опирался, и по его лицу проскользнула гордая улыбка.       – Наш генератор. У него своя система, отделённая от тюремной электросети. Всё это время он обеспечивал нам безопасность, но теперь… – Доуи вздохнул, и посмотрел на меня проницательно, серьёзно, – Нам нужно, чтобы ты остановил Сойера. Забрал его омни-руку. Она понадобится нам, чтобы починить генератор… И, если ты хочешь провести красный дым под фабрику, она тебе понадобится тоже.       Я поджал губы. Этот план Поппи… Разумеется, в нём было здравое зерно. Желание похоронить демонов, созданных Плейтайм, чтобы никто никогда больше не пережил подобного, было объяснимо. Но точно ли это лучший выбор? Ломать – не строить, снести всё на своём пути одним мощным ударом так просто… И что на счёт десятка с лишним невинных жизней здесь?       Доуи как будто бы думал о том же. Он нахмурился и продолжил:       – Игрушки там, снаружи… – он повёл рукой в сторону двери и с лёгкой дрожью вздохнул, сжимая ладонь в кулак, – Они – моя семья. Я понимаю, чего хочет Поппи, что, по её мнению, правильно… – он показал двумя руками в одну сторону, – Уничтожить фабрику, – в другую, – уничтожить… Прототипа, – Доуи на секунду замолчал, и, когда он посмотрел на меня, чувство было такое, будто он смотрит прямо в душу, словно надеется хоть во мне найти понимание, – Но я прошу тебя задуматься: если мы поставим всё, что у нас есть, всех, на кон ради шанса убить его – как много мы можем потратить зря?..       Я нахмурился. Да, это не давало мне покоя. Почему мы должны убивать этих невинных детей – даже ради высшего блага? Или для Поппи счётчик жизней не имеет значения? Эти игрушки – вроде бы и её друзья тоже, разве нет? Или она так давно не была здесь, что совершенно потеряла связь с местными реалиями и забыла, ради чего было создано убежище? Особенно неприятно от этих мыслей мне стало сейчас – когда я только что пусть на миг, но ощутил дыхание Тихой Гавани, это чувство безопасности и опоры. В желаниях Поппи была даже не юношеская, а детская наивность, абсурдная и эгоистичная. Нет, я не хотел бы обвинить её во всех земных грехах, но точно ли такие, как я и Доуи, должны отдавать контроль над происходящим маленькой девочке и во всём идти у неё на поводу?       – Я знаю, кто-то может считать, что так нужно. Что нужно похоронить всё здесь… – Доуи вздохнул, – Но давай просто подумаем об этом, ладно?       Его взгляд был робким – словно он оправдывался. Доуи предлагал мне подумать о том, чтобы сохранить жизнь его близким… В то время как Поппи просто говорила, что от меня требуется, не считаясь с ценой и с тем, что я сам об этом думаю. Я вздохнул и провёл рукой по голове, убирая падающие на лицо волосы. Это выглядело всё более абсурдно.       – Мне тоже кажется, что этот план глуп. То есть, может, он не глуп в основе своей, но зачем так бросаться в бой, очертя голову? – я поджал губы.       Лицо Доуи вытянулось.       – Ты правда так считаешь?       Я кивнул.       – Правда, конечно… – я поморщился, стараясь изложить свою мысль как можно чётче, – Мы не можем пренебречь шансом спасти сирот, если они правда спрятаны где-то на нижнем этаже, как говорит Поппи. Но почему мы должны убивать Прототипа, рискуя вами? Наоборот, было бы логично пока ничего здесь не трогать, чтобы у нас было безопасное место, куда мы могли бы привести детей. Затем всем вместе отсюда уйти, а потом, потом, когда здесь не останется никого, кроме нашей цели, всё взорвать. Что нам мешает? Может, мы лишимся эффекта неожиданности, но разве это цена за местные жизни… Сколько вас здесь?       – Четырнадцать, – Доуи ответил так быстро, будто каждый день пересчитывал своих подопечных и легко мог назвать точное число. По его лицу проскользнула отчаянная, беспокойная тень. Очевидно, эти игрушки были очень ему дороги, – Если не считать меня. И Поппи с Кисси… – он поморщился, – Не сказал бы, что они тут живут в последние годы. Я давно их обеих не видел.       Доуи оставил короб с генератором и подошёл ко мне поближе, так, будто мы плели какой-то заговор.       – В общем, и я думал о чём-то таком… Я рад, что кто-то ещё пришёл к тем же выводам, – он покачал головой и снова помрачнел, проводя рукой по нижней части лица, – С Поппи бесполезно спорить. Она давно вынашивает эту идею, я быстро начал в ней сомневаться и уже всё перепробовал… Но это моё слово против её, а она не хочет меня слушать. Будет либо так, как она хочет, либо никак…       – Почему ты вообще считаешь, что обязан её слушаться? – я наклонил голову набок.       Судя по всему, Доуи давно заведовал убежищем один. Так почему для него, такого самодостаточного лидера, эти бредни – всё ещё аргумент?       Доуи вздохнул.       – Я не хочу идти на открытый конфликт, не хочу, чтобы младшие видели, как мы решаем их судьбу, как будто имеем на это право. Да и вообще, я не мог бы просто взять и прогнать её… И не стал бы. Может, она не лучший лидер, но она одна из нас. Иногда я думаю о ней, как об одной из детей, кого я должен опекать… Как минимум, потому что я сильнее, – Доуи вздохнул и посмотрел на собственные руки.       Я не нашёлся с ответом. Тут не поспоришь, выгнать Поппи из убежища и оборвать контакт было бы бесчеловечно.       – Поппи была главной с самого начала, – продолжал Доуи, – Хотя бы потому, что она – один из первых экспериментов, старше нас всех, старше неё только Прототип, вроде как. Когда общество игрушек раскололось, со временем вокруг неё собрался круг, так сказать, свита, состоящая в основном из больших тел – те, кто сомневался в методах Прототипа, в том числе там был и я. Тогда авторитет Поппи не вызывал у меня вопросов… – Доуи вздохнул, – Но потом она бросила нас и исчезла. Мне пришлось стать лидером Тихой Гавани… Я не считал себя достойным, но все поддерживали мою кандидатуру. И, когда я попробовал себя в этой роли, то понял, что Поппи – это не та, кто нам нужен, – он поджал губы, – Я не говорю, что я идеален, но я хотя бы не готов выбросить жизни тех, кто мне доверился, на помойку, и не смоюсь, почуяв опасность.       Это тоже звучало очень рационально. Я снова мысленно удивился тому, насколько Доуи зрелый для ребёнка. Особенно это показывала способность признать свои недостатки, чуждая большинству детей…       Я подошёл вплотную к Доуи и положил руку ему на плечо. Оно было липкое наощупь, более липкое, чем обычный пластилин – вероятно, потому, что по-человечески тёплое, но я проигнорировал странное ощущение.       – Однако теперь Поппи вернулась, и, кажется, ожидает, что я опять начну ей подчиняться, – Доуи поморщился, – Но я не могу так. Я вроде бы всё ещё хочу ей доверять, но… не думаю, что готов. Я больше не верю, что она знает, как лучше.       Я наклонил голову на бок.       – Ну… Теперь ты не один, кто не согласен с ней, ведь так? Если Поппи так и не выслушает тебя, нас большинство, в конце концов.       Доуи повернул голову, задумчиво рассматривая мою руку на своём плече.       – Ты прав… Просто я не хочу добиваться своего силой. Я не хочу терять друга, – он поморщился, – Я хочу, чтобы Поппи правда поняла. Я поговорю с ней… обо всём этом ещё раз, – Доуи задумчиво сжал руку в кулак, – И только если она продолжит давить, вот тогда… Мы что-нибудь придумаем вместе.       Я кивнул.       – Пусть будет так.       Доуи вздохнул так, будто с его плеч сняли небесный свод. Я опять подумал о том, что передо мной всё же очередной ребёнок. Как долго он пробыл один, не зная, сможет ли он защитить свою семью от той, кто называет себя его другом?       Я мягко похлопал его по плечу.       – Всё обязательно будет хорошо, дружок. Мы с тобой не допустим, чтобы с Тихой Гаванью что-то случилось, верно?       Доуи слабо улыбнулся, прежде чем посмотреть на меня.       – Да… Я сделаю всё, что могу. И если ты мне поможешь… Ты преодолел всё, что преграждало тебе путь сюда, в конце концов.       Я усмехнулся.       – Ага. Теперь, чтобы напугать меня, потребуется побольше, чем пафосные речи и ручные зверушки.       Когда я намекнул на Доктора, лицо Доуи посерьёзнело.       – Это всё хорошо… – проговорил он, – Я очень рад, что ты на моей стороне, правда. Но сейчас наша задача – избавиться от Сойера и починить генератор.       Я забрал свою руку с его плеча: беседа снова стала конкретной и приземлённой.       – Конечно. Его надо убрать независимо от того, что мы будем делать потом.       Теперь уже Доуи положил мне руку на плечо и повёл меня к выходу из комнаты.       – Это верно. Но сначала ты поспишь, как мы и договаривались. Как минимум потому, что тебе нужно отдохнуть, в таком состоянии ты можешь что-то упустить, не среагировать вовремя, или у тебя просто сдадут нервы… Идём, я покажу тебе свободную палатку.       Я вздохнул. Доуи уговаривал меня так, будто я мог отказаться. Но большая тёплая рука на спине и обещание скорого отдыха заставляли все мысли испариться из головы. Да уж, даже если бы я хотел приступить немедленно, то далеко не ушёл бы в таком состоянии.       – Спасибо, – машинально пробормотал я.       – Не за что, – Доуи покачал головой, – Ты – наша надежда. А теперь и моя.       Мы вышли обратно в общее помещение. Доуи проводил меня к одной из палаток. Внутри была навалена куча старых, запятнанных подушек, кое-как накрытых одеялом с узором медвежонка Бобби и красных сердечек. Сейчас для меня этот детский беспорядок был сродни царскому ложу. Не говоря ни слова, я сбросил грабпак, а так же рюкзак, который перевесил на грудь для удобства, и практически рухнул на подушки.       – Устраивайся, приятель, – мягко улыбнулся Доуи и отошёл.       Я устало свернулся комком, стараясь разместить все самые больные части тела на подушках, а не между ними. От одеяла с ворсом пахло пылью и как будто кровью, хотя я вроде не заметил на нём пятен. Впрочем, мне было всё равно: как только тело оказалось в горизонтальном положении, я резко осознал, что устал гораздо сильнее, чем думал. Я готов был заснуть в ту же минуту.       – Вот, держи.       Я слабо приоткрыл один глаз. Под куполом палатки появились растянувшиеся руки Доуи, которые аккуратно набросили на меня ещё одно одеяло.       – Спасибо… – сонно пробормотал я.       – Поспи, сколько тебе нужно… Иди в лазарет, когда будешь готов. Там есть проход в канализацию. Это – самый безопасный путь в Ничейную Полосу . И к Доктору. Но, если тебе нужно отдохнуть, восстановить дыхание, наше убежище – твоё убежище.       Доуи всё ещё стоял снаружи палатки, но его руки заботливо поправляли на мне одеяло. Я слабо улыбнулся: он опять обхаживает меня, как ребёнка. Впрочем, сейчас я не возражал.       Голос Доуи звучал успокаивающе, как будто он не давал мне указания, куда идти, чтобы снова рисковать своей жизнью, а читал сказку на ночь. На миг я правда почувствовал себя ребёнком, которого родители укладывают спать и который может не беспокоиться о том, что будет, когда он проснётся. Конец той фразы, кажется, я уже не разобрал, потому что провалился в сон.        ***        So I lie awake at night to voices in my head Spinning on a carousel of toys hung by a thread Forsaken to this haven of a playpen knowing it's a waste escaping Out the toybox when the world left us for dead! (Gentle voices always lie!) Так что я лежу без сна ночью под голоса в своей голове Кружась на карусели с игрушками, что держатся из последних сил Брошенный в этом убежище – детском манеже, осознавая, что бессмысленно Бежать из коробки с игрушками, когда мир оставил нас умирать! (Ласковые голоса всегда врут!)       [The Stupendium – Dough Re Me]       – Ох, это ты, приятель?! Как всё прошло, ты цел?!       Я поскользнулся, жалко взвизгнул и плюхнулся прямо на задницу в канализационную грязь. Чёрт. Я слишком привык к тому, что каждый звук в коридорах этой фабрики может означать смерть.       – Оу, чёрт… Прости.       Впрочем, я не успел даже опомниться, как две сильные руки подхватили меня под плечи, как котёнка, и поставили на ноги. После этого меня взяли за ладонь и развернули к себе, словно партнёршу в танце. По физиономии Доуи (разумеется, я почти сразу узнал его по голосу) иногда трудно было распознавать эмоции, крупные налепы пластилина сглаживали привычные человеческие рельефы, но по глазам читалось, что он очень обеспокоен.       – Не парься, я в норме. Пара царапин да синяков, говорить не о чем.       Я слегка поморщился. В целом за время нахождения на фабрике я уже получил достаточно болезненных травм, меня роняли с большой высоты, я пережил крушение поезда, лёгкие до сих пор жгло от красного дыма, стоило раздышаться. Но, по крайней мере, это было не смертельно, так что всё, что подготовил для меня Доктор, я вполне смог пережить, а большего сейчас и не нужно было. Сейчас, я надеялся, мне наконец дадут ещё немного отдохнуть. Не Доуи ли обещал, что двери Тихой Гавани всегда для меня открыты?       – Ну вот и славно… – с облегчением вздохнул Доуи, – А это… то, о чём я думаю?       Он со всей возможной деликатностью коснулся пальцем кончика пальца омни-руки. Я слегка усмехнулся.       – Ага, она самая… Слушай, раз уж ты тут, проводишь меня до входа?       Я так смертельно устал, что хотелось сейчас же снять с себя груз необходимости следить за безопасностью вокруг. Я счёл допустимым воспользоваться чужой извечной заботливостью разок.       Кстати, да – я нашёл записи, посвящённые Доуи. И, что ж, я был прав, когда увидел в нём подростка-солнышко. Но прав только на одну треть.       Доуи закивал, и его пластилиновые брови дёрнулись вверх.       – Конечно, приятель… – после этого он задумчиво почесал голову, – Давай-ка тогда зайдём, как я и вышел.       Он, не поворачиваясь, неестественно вытянул руку себе за спину и вверх, показывая на спускающуюся с потолка открытую вентиляционную шахту.       – Сможешь подтянуться? Только немного, я подсажу.       Я задумчиво поджал губы. Вроде бы обходом идти до уже знакомого мне лаза недолго, но почему бы не оказаться в безопасности на пару минут раньше?       – Давай.       Мы прошли несколько шагов, чтобы оказаться прямо под шахтой. Доуи, как и обещал, наклонился и поднял меня на руки, после чего поставил себе на плечо. Я по пояс оказался в вентиляции, и передо мной появился горизонтально вытянутый лаз – и вправду оставалось только втянуть туда свою тушку…       Не без некоторых усилий, но я справился. Доуи, заметив, что я что-то долго вожусь, кажется, решил подтолкнуть дополнительно: удерживая мои ступни на одной ладони, поднял ещё и практически сам затолкал в короб. Было неловко выглядеть настолько беспомощным, но я кошмарно устал, так что решил на этом не зацикливаться и просто сразу пополз вперёд по лазу, по дороге размышляя: для чего вообще на фабрике сделаны такие громадные вентиляционные шахты, что там спокойно может пролезть человек с грабпаком на спине? Позади раздался характерный хлюпающий звук: Доуи забрался в шахту за мной следом. Я кое-как вывернул голову и увидел, что его огромное тело плотно заполняет собой всю ширину короба – он немного походил на кошку, забравшуюся в маленькую коробку.       – Всё путём? – обеспокоенно уточнил Доуи, увидев, что я остановился.       – Эм, да, да, – стыдливо буркнул я и пополз вперёд.       Мы неспешно двигались по шахте около минуты, прислушиваясь к металлическому стуку собственных тел о стенки вентиляции, когда Доуи вдруг нарушил воцарившееся молчание.       – Э, слушай, приятель… – робко как-то начал он.       Я снова приостановился, чтобы лучше слышать.       – Я, конечно, ни на что не рассчитываю, но может быть, чисто случайно, у тебя будет закурить?       На добрую секунду я завис. Сначала потому, что мысль о том, что живая игрушка – тем более Доуи – клянчит у меня сигарету, показалась самой несуразной на свете, а потом потому, что я призадумался: а правда, нет ли у меня их с собой? Он заслужил ответную любезность за всю свою помощь, в конце концов.       Машинальным движением я протянул руку к карману старых потёртых штанов, которые сегодня повидали больше, чем за всю свою синтетическую жизнь, и похлопал по нему. Там и правда чувствовались очертания знакомой пачки.       – Ты удивишься, но будет, – я хмыкнул, – Только давай отсюда вылезем сначала.       – Конечно! – я снова обернулся и увидел, как Доуи мелко кивает.       Мы поползли дальше, уже резвее.       – …Курить вредно, ты в курсе? – хмыкнул я. То есть, наверняка Доуи в курсе, просто я всё ещё не мог уложить у себя в голове мысль, что он таким занимается.       – Вреднее, чем никогда не видеть солнечного света, пить воду из ржавых труб, неделями голодать, а если и есть – то плоть себе подобных? – Доуи фыркнул. Тон у него был такой, как будто я должен был посмеяться, но мне что-то совсем не было смешно.       Я вздохнул.       – Думаю, нет.       В самом деле, в такой жизни, какая была у этих игрушек, вред курения казался какой-то несущественной чепухой. Да и вообще, не каждый будет бояться развития рака, если не уверен, что не умрёт раньше от более вероятных причин.       Ещё несколько секунд я молчал, а затем, не сбавляя ходу, спросил:       – А где ты брал сигареты всё это время?       То, как Доуи попросил их у меня, явно намекало, что делает он это не впервые.       – Да нигде, – Доуи вздохнул, – Когда, ну… После того, как отсюда исчезли люди, я обчистил все… тела на предмет покурить. Набрал небольшой запас и растягивал, как мог, но они всё равно давно вышли.       – Гм… Ясно.       Оставался вопрос, откуда у Доуи вообще взялась такая привычка, но я решил придержать его на потом. Потому что вентиляция наконец закончилось очередной отсутствующей решёткой. До пола было метра полтора, но внизу лежал видавший виды матрас без простыней, так что, посомневавшись немного, я просто выпал наружу прямо на него.       – Тихо, тихо! – обеспокоенно воскликнул Доуи, соскальзывая на пол рядом.       Я сел и огляделся. Почему-то, вопреки словам Доуи, мы оказались не в Тихой Гавани, а в какой-то небольшой вытянутой комнате. Здесь не было ни мебели, ни привычных рисунков по стенам, только одна длинная лампочка на потолке, дверь на противоположной стене и тот самый матрас, на котором я расположился.       – А мы… где? – полюбопытствовал я, вставая.       – А, ну… Это моя комната. Добро пожаловать, – Доуи усмехнулся и пожал плечами, – Раньше тут был склад припасов, но еду мы съели, а стеллажи вынесли в основную комнату, форты из одеял подпирать…       Сказав это, Доуи плюхнулся на матрас, который от такого резкого удара жалобно скрипнул.       – Можем мы… посидеть тут несколько минут? Я думаю, генератор ещё чуточку подождёт… – он вздохнул, устало поднимая на меня глаза.       Я призадумался на секунду. И правда… За день (или два? Из-за перерыва на сон границы времени размылись для меня с концами) мне ужасно надоела спешка. Всё время надо куда-то бежать, кого-то спасать или спасаться самому… Маленькая пауза не повредит.       – Давай, – я тяжело выдохнул и стянул с плеч грабпак. Тело тут же охватило странное ощущение, как будто ещё чуть – и воспаришь над полом, какое всегда бывает, когда снимаешь тяжёлый рюкзак. (Когда я ложился спать несколько часов назад, я был в таком состоянии, что даже не обратил внимания на это ощущение.)       Я присел на матрас рядом с Доуи, опираясь спиной на стену позади нас. Несколько секунд в голове просто было пусто, но затем я вспомнил, о чём мы говорили в вентиляции – и ради чего, очевидно, мы решили в этой комнатушке задержаться. Я залез в карман и вытащил оттуда помятую почти пустую пачку. Открыл, достал одну сигарету и молча протянул Доуи.       – О, спасибо, – тот тут же оживился, неловко взял предложенное двумя пальцами, а затем залез в карман своего жилета и вытащил зажигалку, которая тоже определённо была слишком крошечной для его огромных ладоней. Неловко пощёлкав колёсиком, Доуи, однако, смог добыть огонёк и подпалить сигарету. После чего нетерпеливо поднёс её к губам и блаженно, глубоко затянулся. Выпустил густое облачко дыма, тоже откидываясь на стену.       – Ох, хорошо-о… – протянул он.       Я, наблюдая за всем этим, собирался уже убрать сигареты… Но прежде достал одну и себе. Последние сутки у меня и мысли не возникало о том, чтобы всё бросить, остановиться и покурить, то есть, даже желания не ощущалось, словно телу просто было не до этого. Но сейчас – отчего нет.       Я принялся хлопать себя по всем карманам в поисках зажигалки, которой почему-то не было рядом с самой пачкой – не мог же я взять сигареты, но не взять, чем их зажечь? – но Доуи без лишних слов протянул мне свою. Я благодарно угукнул и стал пытаться поджечь сигарету. Зажигалка была ярко-голубого цвета, с какими-то истёртыми разноцветными буквами… Когда кончик сигареты наконец задымился, я смог повернуть зажигалку и рассмотреть эту надпись. И с изумлением понял, что это логотип Плейтайм (с небольшой подписью «Отдел Инноваций»).       Зажигалка. С символикой фабрики детских игрушек. Можно ли придумать более абсурдный предмет?       Впрочем, спустя несколько секунд ступора я просто вернул зажигалку Доуи. Наверное, такие не продавали, а выдавали бесплатно сотрудникам от имени компании, вот и напечатали логотип. Нам дарили такие же дурацкие подарки: ручки там, ленточки на шею для пропусков. Хотя именно на счёт зажигалок не мог знать точно – я закурил уже после того, как фабрика перестала существовать…       Несколько секунд мы снова просидели молча. Дым от наших сигарет утягивало в вентиляцию, по которой мы только что приползли. Я задумчиво наблюдал за Доуи, который продолжал затягиваться так, словно каждый раз – его последний. Всё же курящий пластилиновый маскот из восьмидесятых – зрелище очень неординарное, и это будет мягко сказано.       – Ты курил до того, как стать игрушкой? – вдруг вырвалось у меня.       Доуи замер, не донеся сигарету до рта. Чёрт, я ляпнул лишнего.       – Да, – вздохнул Доуи и посмотрел на меня. Нет, он не выглядел злым, скорее грустным, – Я вижу, у тебя много вопросов. Задавай.       Мне стало неловко. Чёрт, я не должен был говорить с ним… с ними об этом. Я уставился в пол.       – Да ладно, я понимаю, тебе просто интересно, – хмыкнул Доуи. Он звучал почти доброжелательно, как будто снова разговаривал с очередным ребёнком, – Ты нашёл какие-то записи обо мне?       Я вздрогнул. Откуда он знает?       – Да, нашёл. Просто кошмар, конечно… Эта компания, конечно, давно наплевала на всё человеческое, но использовать нескольких детей для одного опыта, будто чтобы просто посмотреть, что получится, если запихать их в одно тело?.. – я нервно провёл рукой по волосам. Эти записи, наверное, были самым жутким из всего, что я пока успел прочитать и послушать на фабрике. Такие… расчеловечивающие. Здесь дети были просто сырьём для опытов, просто мясом, скотом, который не жалко забивать во имя абстрактного прогресса – тут, на тюремном этаже, это ощущалось сильнее прежнего.       А Доуи рассмеялся. Коротко, но вполне искренне.       Я непонимающе обернулся к нему.       – А, так ты это нашёл? – он фыркнул и опять затянулся, – Я, когда первый раз послушал те кассеты и почитал отчёты, думал, что с ума сошёл… Выглядело слишком убедительно.       Я почувствовал себя по меньшей мере растерянным.       – Так… Что, это не правда? Про трёх детей? – уточнил я.       – Нет, не правда, – Доуи покачал головой.       – Но зачем?..       – Видимо, Сойер очень хотел скрыть то, что он сделал на самом деле.       Доуи резко помрачнел.       В повисшем молчании я озвучил единственную мысль, которая возникла у меня в голове в этот момент.       – Что может быть настолько ужасно, что понадобится прикрывать это враньём про эксперимент над тремя детьми?..       Доуи засопел и, вспомнив, что у него тлеет сигарета, опять затянулся.       – Думаю, мало что. Дело не в этом. Просто эксперимент тысяча триста двадцать два был запланирован и согласован. А о том, что Сойер сделал, он не желал никому докладывать.       Повисла пауза. Я просто не решался вставить слово. Было чувство, что сейчас я услышу что-то ещё более… заставляющее кишки скрутиться в узел – не знаю, как это описать одним словом – чем обычно.       Доуи взглянул на меня и, очевидно, прочитал это ожидание в моих глазах, так что тяжело вздохнул и отвернулся, невидящим взглядом смотря в дальнюю стену.       – …Я был сотрудником лаборатории на заре существования Больших Тел. Конкретно – детским психологом. Когда устраивался в компанию, думал, буду работать в приюте: я был одним из его воспитанников когда-то, просто вырос, меня никто так и не усыновил, и я пошёл своей дорогой. Но у меня всегда были исключительно тёплые воспоминания о Плейкер и о компании в целом, я мечтал стать частью этого места, смотрел на мир большими наивными глазами. Однако когда я поделился этим на собеседовании, они подумали, что кто-то, взращённый в их системе, не предаст корпорацию, и меня прикомандировали к Большим Телам: следить за… это не назовёшь психологическим здоровьем, скорее за тем, чтобы подопытные не тронулись с концами и не стали бесполезными.       Доуи прервался на очередную крепкую затяжку. От того, как он усердствовал, сигарета протлевала заметно быстрее, чем моя, нетронутая. Я счёл за лучшее не перебивать.       – Конечно, я был в ужасе, – продолжил Доуи, подперев свободней ладонью лоб, – Но я держался ради детей, думал, что, если у них не будет меня, то в лабораториях вообще не окажется ни единого взрослого, кому они смогут доверять. Как можно понять, условия там были нечеловеческие, и я это понимал, но мне, как и многим, промыли мозги, – Доуи медленно глубоко вдохнул сквозь зубы, потом выдохнул, – …Нам лили в уши, что это ради высшего блага. Что эти эксперименты откроют дорогу к спасению от самых страшных болезней, к бессмертию. Многие сотрудники, даже в самóй лаборатории, не были монстрами, они были… как я. Не верили в эти слова до конца, но предоставляли умным дядям право решать, как лучше. Потому что так было проще. Проще сказать «я в домике» и самоустраниться.       В задумчивости я машинально сбил пепел с сигареты, к которой даже не притрагивался. Вот как… То есть, не то чтобы я одобрял Час Радости, но я думал, что игрушки по крайней мере наказывали своих мучителей. А многие из них, даже здесь, в самом низу, выходит, тоже были просто людьми. Может, людьми не самыми лучшими, но не жестокими монстрами, которых я себе напредставлял.       – Сойер – я по долгу службы много с ним общался, – продолжил Доуи, собравшись с мыслями, – сравнивал весь этот ад с чем-то из высокой литературы… – он потёр лоб, судя по всему, пытаясь вспомнить, – Не назову автора, тем более книгу, но смысл у меня хорошо отпечатался. Там у главного героя была такая философская теория: люди делятся на два типа – одни не более чем простые обыватели, следующие правилам и нормам морали, другие же великие, и им дано менять мир, но, чтобы это сделать, порой они должны пренебречь законами, придуманными для обычных людей . Сойер причислял себя к великим. А я думал: у меня, наверное, слабые нервы, у меня нет его хладнокровия, я-то обыкновенный человек, серая масса. Он так мне и говорил: ты в силу профессиональной деформации слишком заботишься об отдельных детях, чтобы увидеть общую картину. Поэтому я не сделал для спасения… подопытных ничего. Мне задурили голову, я поверил, что не в моей компетенции решать, жить им или умереть, а большинство экспериментов кончалось смертью. Но… – Доуи опять затянулся, – даже играя по правилам, каким-то образом я всё равно нажил себе проблем.       На этот раз он замолчал на добрых полминуты. Я ждал продолжения, затаив дыхание.       В этот момент я подумал о том, что Доуи и до этого разговора почти всегда говорил не «Доктор», а «Сойер» – упоминал этого человека по фамилии. Не как ребёнок, а как коллега-взрослый. Я мог бы догадаться раньше.       – Мне кажется, я просто надоел Сойеру, – наконец Доуи провёл рукой по голове, приглаживая несуществующие волосы, и поморщился, – потому что ставил палки ему в колёса. Меня всегда включали в обсуждение при планировании новых экспериментов или опытов с уже готовыми игрушками. Как ты уже понял, я заставил себя мириться со многими ужасами, что тут творились, так что обычно протестовал только в крайних случаях, например, когда Сойер пожелал сломать остатки личности в Ярнаби, чтобы привязать его к себе… – Доуи вздохнул, – Правда, судя по всему, в конце концов он всё равно это сделал. Но Сойер отказался меня терпеть, когда я начал активно высказываться против того самого эксперимента тысяча триста двадцать два – в том виде, в каком он тогда планировался: до того, как я получил право голоса, у них уже было два ребёнка на примете, а третьего ещё выбирали. Я сказал твёрдое «нет»: прогресс прогрессом, но в опыте по слиянию разных людей и фактически созданию индивида с диссоциативным расстройством идентичности не было очевидной ценности, так что это был тот случай, когда я с жаром отстаивал своё. Все те разы, когда я хотел возразить, но затыкал сам себя – все эти подавленные эмоции вылились тогда… – на пару секунд Доуи замолчал, прикрывая рот сжатым кулаком, – Возможно, я был слишком пылким, и Сойер почувствовал во мне угрозу. В любом случае… Тем же вечером, когда я возвращался домой, ко мне подошли сзади и вкололи что-то в шею: то, из чего получается красный дым, я думаю… А пришёл в себя я уже таким.       Доуи обвёл себя рукой. Затем ссутулился и, снова замолчав, затянулся.       Молчание затянулось на добрых секунд пятнадцать.       Я не сразу нашёлся со словами после всего услышанного.       – Так они… Просто убрали тебя таким способом? – оторопело пробормотал я наконец.       – Ага, – подтвердил Доуи и со вздохом продолжил, – Сойер пришёл ко мне, ещё прикованному к операционному столу, и назвал свои условия. Пока я молчу и притворяюсь, что я – это Кевин, Метью и Джек, которого, кстати, по-видимому, и не существовало никогда, он сохраняет мне жизнь и даже позволяет продолжать посещать детей: он как-то прикрыл это социальной адаптацией экспериментов и другими нуждами исследований. По документам, после того собрания, на котором я вспылил, на другой день я не вышел на работу и пропал без вести, не отвечал на звонки, так что меня сочли уволившимся по собственному желанию. А если я хоть слово скажу о том, как всё было, меня отправят в утиль, и дети останутся одни, ибо нового психолога после моей «ненадёжности» он начальство убедил не нанимать. Вместо этого потом создали целый «Отдел Благополучия и Интеграции», но тогда я этого не знал, да и их методы… – Доуи поджал губы, – В общем, я поразмыслил и согласился. Опять же, что я мог теперь, в таком виде? Даже если бы я взбунтовался, сбежал, то куда бы я пошёл? За пределами фабрики из меня первый вооружённый человек бы сделал решето…       Снова стало тихо. Я не сразу смог подобрать слова. Окурок бесполезно тлел в моей руке, совершенно забытый, пока я думал.       – Ты не замечал, что я… похож на человека сильнее, чем должен быть? – Доуи повернулся ко мне и усмехнулся, – Взрослый организм не так податлив к изменениям, как детский. Сойер называл меня своим самым большим разочарованием. Не то чтобы меня это волновало, но всё-таки… обидно, что я плох даже в этом.       Вот и нашёлся сам собой ответ на один из моих старых вопросов.       – Ты не плох, – тут же инстинктивно возразил я, – Ты делал и делаешь всё, что можешь…       Я хотел ещё что-то сказать, но лицо Доуи сделалось кислым, и он почти меня перебил:       – Ага, только этого недостаточно. Я не мог даже выполнить свою работу, помочь детям сохранить рассудок: многие из них были так травмированы опытами, что лучшее, что я мог для них сделать – попросить врачей подобрать им седативные препараты, чтобы они поменьше находились в здравом уме: моя болтовня ничего не исправляла. Не говоря уже о том, что я каждый день мог донести на эту дьявольскую контору, хотя бы попытаться, но так этого и не сделал… – Доуи опустил голову, – И даже сейчас я бесполезен. Я могу поддерживать жизнь в Тихой Гавани, но рано или поздно мы обречены: медикаменты давно вышли или испортились, еды мало, вода тоже с годами стала небезопасной. Может, и к лучшему, что Поппи всё это закончит…       Я не сразу нашёлся, что на это ответить. Потому что даже во мне эта логика посадила зерно сомнения: а вдруг правда что-то можно было сделать лучше?.. Я отчасти понимал, о чём говорил Доуи. Но я решил сосредоточиться на том, по поводу чего у меня уж точно было, что сказать.       – Вот последнее – точно нет, – я нахмурился и положил ладонь Доуи на спину, – Мы договорились, что найдём выход, и мы его найдём. Если можно спасти сирот из подвала – значит, можно и Тихую Гавань. Мы с тобой что-нибудь придумаем. Или ты хочешь позволить импульсивной маленькой девочке всё решать за нас?!       Доуи приподнял голову и слегка усмехнулся.       – Не такая уж она и маленькая… Прошло десять лет, – он покачал головой, – Все тут не такие уж и маленькие, хотя не все нашли в себе силы повзрослеть…       Правда что… Мне уже приходили такие мысли в голову. Это не умаляло ужасов экспериментов, само собой, но всё же – дети вокруг меня уже были не совсем детьми.       – Поппи, мне кажется, из вторых, – я фыркнул.       – Может, и так. Но это не отменяет того, что ты прав, – Доуи глубоко вздохнул, успокаиваясь, – Я не должен сдаваться, я знаю. Я облажался слишком много раз, должен делать хотя бы то, что могу, это мой долг перед всеми здесь.       Я бы не сказал, что эта мотивация казалась мне правильной. Но я подумал, что это лучше, чем никакой. А ещё я просто не знал, что сказать, чтобы успокоить Доуи. Это он тут мозгоправ, не я.       Мы ещё немного помолчали. Но мне хотелось высказаться. Наврятли это помогло бы, но я не мог молчать.       – По поводу того, что мы могли что-то сделать, но не сделали – это у нас общее… – я медленно вздохнул, опуская голову, – Я, конечно, знал не так много, как ты, но… С тех пор, как я вернулся, я узнал достаточно. И мне теперь кажется, что я всегда мог что-то сделать, заметить тревожные знаки, догадаться, но я не смог. Я, обычный парень из отдела перевозок, мог спасти детей, предотвратить Час Радости, но я его пережил лишь потому, что валялся дома с лихорадкой, – я невесело усмехнулся.       Я не стал называть свою настоящую должность – не хотелось, чтобы в словах о моём незнании сомневались. Я бы под присягой подтвердил, что впервые узнал о тёмных делишках Плейтайм только теперь, но не хотел рушить доверие Доуи.       Теперь уже Доуи положил ладонь мне между лопаток, слегка притягивая к себе. Мы сидели, почти обнявшись.       – Это называется «синдром Холокоста», – Доуи невесело усмехнулся, – Формируется у тех, кто пережил трагедию, в которой погибли люди, с кем он себя отождествляет: друзья, коллеги или просто попутчики. Я не учился работать конкретно с этим расстройством, но это лечится, иногда психологической терапией, иногда лекарствами.       – Мне вообще понадобится хороший доктор… по всей этой части, когда я вылезу из этой дыры, – я фыркнул, – Только как бы меня не упекли в жёлтый дом после рассказов про живые игрушки, которые жрут людей.       Доуи фыркнул. Кажется, тут даже он не знал, что сказать.       На полминуты снова стало тихо. Доуи, видимо, заметив, как мы сидим, придвинулся немного ближе – не вплотную, но так нам обоим было удобнее.       – В общем… Просто… Мои соболезнования, – наконец выдавил я из себя, – По поводу этого всего.       – Не стоит, – усмехнулся Доуи, – Иногда я думаю, что то, что я стал игрушкой, даже хорошо... Хоть один взрослый есть у экспериментов теперь.       – Они знают, что ты не ребёнок?.. Эм, не дети? – полюбопытствовал я.       – Нет, не знают, – покачал головой Доуи, – Так было проще. За то время, что прошло после опытов надо мной, взрослые окончательно стали для них врагами… Уже после Часа Радости был прецедент, когда игрушку, сделанную из сотрудницы компании, просто заперли отдельно от всех и не ходили к ней, разве что передавали минимум еды и воды, чтобы не умерла… – по лицу Доуи было заметно, что ему неприятно вспоминать эту историю, – Стоит ли говорить, как я удивился, что наши тебя спокойно приняли. Но ко мне так и так привыкли тянуться: я уже в этом теле бывал рядом, когда другим игрушкам было плохо, не как старший, а как друг.       Я, посмотрев на свою свободную руку, внезапно вспомнил наконец о сигарете и всё-таки впервые затянулся. Горький жар дыма ударил по задней стенке горла, но этот первый вдох словно сразу успокоил меня, как будто что-то вкололи.       – Мне даже странно, что я теперь тут не один взрослый, признаться, – добавил Доуи, искоса смотря на меня, прежде чем сделать последнюю затяжку: его сигарета осыпалась пеплом на пол.       – Это, выходит, плохо? – уточнил я.       – Нет, это хорошо. Просто… Приятно, что я хоть кому-то могу довериться. Я так давно всё тащил один, – Доуи потупился, подпирая голову руками, упёртыми в колени, – Я всегда рассматривал это как что-то, что я просто должен делать, но всё же, очень тяжело временами… Охотиться, искать лекарства и другие нужные вещи, ремонтировать технику, о которой я ничего не знаю. Опять же, заботиться о детях, утешать, когда им снятся кошмары, мирить, если ссорятся. Это-то я прекрасно умею, конечно, просто… Иногда, так же просыпаясь ночью, я думаю о том, что никто не утешит меня, – голос Доуи словно надломился, – Я так давно даже не говорил ни с кем по душам… Просто спасибо, что выслушал.       Я осторожно переложил свою ладонь ему на плечо. Мне искренне стало жалко этого бедолагу. Правда что, то, что Доуи взрослый, не означает, что ему было легко выживать в этом аду. Особенно одному. Я понимал, почему Доуи не хотел волновать детей – даже «старших»: Поппи, Кисси и других, кого я не застал. Но всё же, я не думаю, что справился бы на его месте.       – Я… я не уверен, что могу помочь чем-то, кроме того, что делаю сейчас. Но… если тебе нужно будет ещё высказаться, я всегда тут, – я неловко усмехнулся.       Доуи медленно вдохнул и выдохнул, словно успокаиваясь. Когда он повернулся ко мне, на его лице была слабая, словно вымученная улыбка.       – Спасибо, друг. Но того, что ты делаешь, более чем достаточно, – он слегка покачал головой, – Мне никогда было бы не добраться до Доктора, я искал пути все эти годы, но этот урод предусмотрел всё. Знал, что, стоит мне получить такую возможность – никакие подчинённые эксперименты его не спасут, я вопьюсь в его мозги вот этими пальцами по самые костяшки, разберу по извилинам, а потом отобедаю тем, что останется…       Доуи растянул губы в напускной маниакальной улыбке, которая почти не отражалась в глазах, и из-под пластилина показались неровные острые зубы, похожие на огромные иглы. Я невольно вздрогнул. Мда, я лишний раз убедился, что врагом Доуи лучше не становиться.       – …Мне тоже всё ещё странно думать о тебе, как о взрослом, если честно, – добавил я после небольшой паузы, слегка отворачиваясь. Я не знал, как прокомментировать только что увиденное, так что предпочёл сделать в разговоре шаг назад.       – Тоже привык, что кругом только дети? – хмыкнул Доуи, который уже перестал гримасничать, сменив оскал на безвредную улыбку.       – В каком-то смысле, – я кивнул, – Наверное, мне просто нужно посидеть с этой мыслью… – я снова повернулся к нему, – Только у меня в таком случае есть ещё один вопрос.       Доуи кивнул.       – Конечно, друг, задавай.       – Раз ты взрослый… Почему ты вообще слушался Поппи когда-либо? – я нахмурился. Это не давало мне покоя. Потому что, если бы следовать указаниям Поппи не означало для меня выжить, лично я бы уже давно показал ей два средних пальца.       Доуи вздохнул и опустил голову.       – Ну… Всё, что я сказал тебе ранее, имеет место быть. Она старше как эксперимент, намного старше, я полагал, что она понимает в такой жизни побольше моего. Может быть, она повзрослела за эти годы, думал я. К тому же, как я уже говорил, я никогда не был лидером по природе своей, и так удобно оказалось просто снова положиться на кого-то, кто вёл себя уверенно и как будто имел план…       Доуи снова вздохнул и, натянув более благожелательное выражение лица, хлопнул себя по колену. Кажется, он не хотел больше говорить об этом. Я решил не настаивать.       – …Докуривай и пойдём, друг, мы засиделись, – с этими словами он внимательно осмотрел свой окурок, чтобы убедиться, что от сигареты остался лишь фильтр… а затем потушил его о бетонный пол, после чего приподнял угол матраса, чтобы замести просыпанный пепел и остатки сигареты прямо туда.       Я наблюдал за этим с некоторым недоумением.       – Если Поппи узнает, что мы курили, у неё крышу сорвёт, – фыркнул Доуи, заметив мою растерянность, – Нельзя выносить отсюда пепел.       Я невольно рассмеялся. Чёрт, Поппи-то не знает, кто Доуи такой. А я теперь знаю.       Хоть раз у меня будет секрет от неё, а не наоборот.       – Отговоришься тем, что у тебя зависимость с тех пор, как Кевин тайком курил в служебных помещениях, – фыркнул я.       – Я так и выпрашивал сигареты раньше, – Доуи прыснул.       – Что, правда? И давали?       – Бывало. Среди моих бывших коллег были действительно славные парни. Большинство из них, правда, быстро увольнялось.       Я поспешно докуривал свою сигарету, как мне и было велено.       – Ты не думай, я не то чтобы зависим… Да тут не захочешь – бросишь, – добавил Доуи, слегка морщась, – Я так, просто… покуривал иногда от стресса. Как раз на этой работе начал. Я сейчас и попросил только потому, что напереживался тут с тобой, ещё и Прототип рядом бродит…       – Сам ритуал очень успокаивает, да? – о, я понимал, о чём он говорит.       – Именно, – Доуи кивнул, – Уйти в курилку, побыть немного одному… Мне дети такие вещи говорили, что требовалось морально восстановиться перед следующим. Но сейчас всё это уже больше походит на какой-то старый сон… – он вздохнул, рассматривая собственную ладонь, а затем сжал её в кулак, – Не могу забыть только один случай.       – М?.. – бросил я, когда Доуи замолчал, давая понять, что готов его выслушать.       Доуи вздохнул снова.       – Меня привели к ребёнку, который только очнулся в игрушечном теле. Хотели, чтобы я его успокоил: мол, какой-то приступ вроде панической атаки, он бьётся в истерике и не даёт себя обследовать. Когда я вошёл, он уже каким-то образом сполз с каталки, сидел в углу и трясся. Ну, я попробовал для начала сесть перед ним, сказать, что я не угроза, что я помогу и бояться нечего. А он как закричит: «Они все так говорят! Ласковые голоса всегда врут!» – Доуи шумно сглотнул, – До сих пор… Вспоминаю эту фразу. Особенно когда надо кого-то утешить… Сколько раз я был этим ласковым голосом? Сколько раз пообещал, что всё будет хорошо, тем, кто через пару лет будет съеден заживо другой игрушкой в этих подвалах?..       Я поджал губы.       – Но… Ты же хотел, как лучше, верно? Они переставали бояться хотя бы ненадолго. По крайней мере, это была ложь во спасение?       Доуи ещё раз провёл рукой по голове.       – Я… Да, наверное, – он покачал головой, – Сейчас это уже не важно. Сейчас надо исправлять то, что я наворотил всей этой сладкой ложью, – он повернулся ко мне, – Ты ведь мне поможешь?       Я хмыкнул.       – Только если ты мне поможешь.       Опять же, когда я пришёл на фабрику, у меня не было каких-либо мыслей о священной миссии по спасению сироток и тому подобного. Я хотел закрыть для себя эту главу и уйти – тихо, как и пришёл. Но сейчас всё уже изменилось. Во-первых, я встретил игрушек, детей, которые заслуживали спасения, – уже, даже если те сироты в лаборатории были пока лишь идеей. А во-вторых, я встретил человека, который хотел того же, и с кем было не стыдно рука об руку идти к этой цели.       Я хмыкнул. Доуи может ругать себя, сколько хочет, но я-то чувствую, что он – парень хороший. Чуйку не обманешь, я слишком долго работал с людьми и слишком многим давал ещё один шанс – и мало кто из них тратил его впустую.       С сигаретой было покончено. Я тоже потушил её об пол и замёл под матрас. Затем встал и с сожалением надел обратно грабпак. Плечи сковало привычной тяжестью.       – Идём? – уточнил Доуи, тоже поднимаясь.       – Идём, – кивнул я.       Как бы ни была приятна эта минута спокойных посиделок, я всё ещё находился на чёртовой фабрике Плейтайм, в чёртовой лаборатории, где ставили чёртовы опыты над детьми. Да, я уже расправился с виновником этих опытов, но мой путь ещё был далёк от своего окончания. Но всё же я был рад, что у меня появился союзник, который не только готов делить со мной эти тяготы, но и хочет это делать.        ***        Something's creeping closer, coming through Scraping, screeching, breaking into the room Darkness deepening, nightmare coming true I can’t save them You deceived us, helping the Prototype You betrayed us, leaving us here to die I’ll make sure you wish that you didn’t find Our safe haven       Что-то подползает ближе, становится отчётливее Скребётся, визжит, врывается в комнату Тьма сгущается, кошмары становятся явью Я не могу их спасти Ты обманул нас, помогая Прототипу Ты предала нас, оставив здесь умирать Я позабочусь, чтобы вы пожалели, что когда-то нашли Нашу Тихую Гавань [Black Gryph0n – SAFE HAVEN]       Когда я вбежал в то, что осталось от Тихой Гавани, Доуи уже был там. Услышав взрыв, он изменил своим правилам, оставил меня в одиночестве и усвистал в очередную вентиляционную шахту, так что оказался на месте намного быстрее. Не то чтобы я мог его осуждать.       Доуи стоял на коленях, склонившись над распростёртым на полу плюшевым медвежонком, уже не подающим признаков жизни. Когда я вошёл, он бормотал что-то неразборчивое себе под нос. Только приблизившись, я смог разобрать часть слов:       – Мне жаль… Мне так, так жаль… Я вас подвёл… Я никогда не был тем, что вам было нужно… Я был создан, чтобы всё портить… Моя вина… Это моя вина!       Он говорил с явным трудом: шумно глотал воздух между словами, и его спина крупно содрогалась.       Я замер. Я не знал, что делать, как помочь. Как ты будешь утешать человека, который мгновение назад потерял всё, что было ему дорого? Да и какие слова в принципе могут в такой ситуации успокоить?       – Моя семья… Он убил мою семью! Отнял последнее, что у меня было! – словно подтверждая мои мысли, взвыл Доуи. Я заметил краем глаза, как его руки напряглись, пальцы впились в бетон пола – если бы у Доуи были ногти, он бы наверняка сломал парочку.       «Игрушки там, снаружи… Они – моя семья.»       Я вздрогнул. Вот мы и оказались в этой точке. Произошло ровно то, чего мы оба так надеялись избежать.       Я правда верил, что этого не случится. Я не установил взрывчатку, как Поппи того хотела. Я просто собрал её по шахтам, чтобы уберечь от лап Прототипа, у которого только что отняли сильного союзника в лице Доктора – я хотел спрятать эти бомбы на потом, когда мы придумаем способ покончить с Прототипом, не навредив убежищу, и прямо сейчас я держал эти чёртовы штуки в руках. Но что-то пошло не так. Прототип обыграл всех нас.       – Не смог их спасти… Не смог спасти никого!       «Ты… Не спас… Никого.»       Слова Доктора эхом звучали в моей голове.       Мог ли я как-то предугадать случившееся? Мог ли что-то сделать? Я задавал сам себе эти вопросы, но ответом им была пустота в голове.       В этот момент вдохи Доуи стали ещё громче, и нормальный звук дыхания заменился на сипящий, надрывный. Он словно задыхался. Да что там «словно»: одна его рука потянулась груди, с силой вцепившись в ворот майки и оттягивая так, словно Доуи пытался сорвать её.       Тут уж я не мог остаться в стороне. Бросив взрывчатку на пол, я обхватил Доуи за плечи и попробовал заставить распрямиться.       – Доуи, дыши! Дыши, слышишь меня?! Давай, вдох, выдох! – я похлопал его по руке.       Вместо того, чтобы выпрямиться, Доуи, наоборот, рухнул на четвереньки. Он начал дрожать ещё сильнее, а к хрипам и тяжёлому дыханию примешался сначала сильный кашель, а потом… влажные, всхлипывающие звуки. Он плакал.       В принципе это было, наверное, даже хорошо: я слышал, что слёзы сами по себе полезны, помогают снизить напряжение. Но это не отменяло того факта, что Доуи всё ещё задыхался, чёрт побери!       Я бросил попытки заставить его выпрямиться – мне, очевидно, не хватало сил, чтобы заставить двигаться такую тушу. Вместо этого я сел на колени рядом с Доуи и двумя руками повернул только его голову на себя. Выглядящие маленькими на огромном лице тёмные человеческие глаза казались стеклянными: он будто совсем меня не видел. Из приоткрытого рта продолжали выходить уже абсолютно нечленораздельные звуки: не то крик, не то вой, не то плач – как будто Доуи пытался хоть как-то освободиться от того, что чувствовал.       – Доуи, слышишь меня?! – снова позвал я, для закрепления эффекта слегка хлопая его по щеке, – Ты не виноват, слышишь?! Ты сделал всё правильно! Пошёл отгонять Прототипа! Кто ж знал, что тут… что-то случится без тебя!       Я сам так и не понял до конца, что именно произошло, пока нас не было, если честно.       И ещё меньше я понимал в том, что именно сейчас нужно сказать, чтобы его успокоить. Понятия не имел, что творится в этой разноцветной голове. Оставалось действовать наугад.       Взгляд Доуи как будто сделался более осознанным, и он прекратил нечленораздельно кричать, просто сидел и пронзительно смотрел на меня. Я выдохнул, хотя сам не заметил, как перестал дышать: кажется, получилось.       – Ты… Это всё началось с тебя, – вдруг медленно прохрипел Доуи, – С тебя и с неё… Это ты всё разрушил!       Я не успел даже сообразить, что происходит, как неестественно растянувшаяся пластилиновая рука ударила меня наотмашь, да с такой силой, что я отлетел на метр назад       – !.. – у меня определённо вырвалось что-то нецензурное, когда я рухнул на пол и даже проехался по нему немного. Перерыв на сон ранее очень меня выручил, но помочь с моими многочисленными синяками и ссадинами он не мог.       Когда я запоздало сориентировался в пространстве и поднял голову, думая, что увижу, как мне в лицо опять летит огромный кулак... Доуи тоже неловко сидел на полу – как будто сам не рассчитал движение при замахе и тоже упал, а теперь пытался понять, что делать дальше. Его грудь тяжело вздымалась, словно он пробежал марафон, и смотрел Доуи не на меня, а куда-то в пол между своими ногами. В таком положении он совсем не выглядел угрожающе, так что, не смотря на то, что Доуи меня только что ударил, и ничего хорошего за этим последовать не могло, у меня вырвалось:       – Какого чёрта, чувак?!       Доуи резко поднял голову. Взгляд у него был растерянный, как будто он сам не понимал, почему это сделал. Но это разозлило меня только больше.       Я никогда не был хорош в том, чтобы контролировать гнев, признаться. А сейчас… то ли чувства накопились, то ли я тоже был расстроен произошедшим, в общем, что-то заставило меня забыть о том, что Доуи не в себе, что кричать на него – гиблое дело.       – Я вообще тут при чём?! Я делал ровно то, что вы мне говорили! Сходил с Доктором разобрался, генератор починил, вот, взрывчатку собрал! – я неопределённо указал руками на пол, где всё ещё валялись разбросанные бомбы, – И меня даже здесь не было, когда… вот это всё произошло, и ты это знаешь! Где я, мать твою, виноват?!       Доуи смотрел на меня всё так же ошарашенно, но в его глазах поприбавилось осознанности.       – Нет… Да… Ты просто запустил генератор… – бессвязно пробормотал он и с усилием, будто каждым движением ставя точку, несколько раз похлопал себя по щеке.       Ох… Кажется, я понял. Только сейчас я додумался повернуться и посмотреть на то, что осталось от комнаты с генератором. Металлическая дверь была искорёжена, и сквозь её останки виднелось то, что когда-то было источником жизни в Тихой Гавани. Короб раскрылся, как жуткий железный цветок. Так вот, что случилось. Генератор взорвался.       На камнях недалеко от двери лежало плюшевое тельце маленькой Кисси. Обломки под ним были густо раскрашены в красный цвет, и это явно не были остатки настенной росписи. Меня чуть передёрнуло. За время своего визита на фабрику я стал несколько равнодушен к виду мёртвых тел – а как иначе, если они тебе попадаются на каждом шагу – но эти игрушки были особенными. Да, я знал их недолго, но они были разумными. Они были людьми. И они были дороги Доуи.       Я медленно повернулся обратно. Злость куда-то разом испарилась – так же резко, как нахлынула.       – Я… понятия не имел, правда. Я просто чинил всё, как мне говорил Олли, я думал, он знает, что делает… – пробормотал я, не глядя на Доуи, – И всё выглядело нормально, не мигало, не шипело, не било током…       – Да… – слабым голосом отозвался Доуи, – Я понимаю. Извини, пожалуйста. Я просто, эм… такие эмоции… сейчас навалились сразу, – когда я всё же поднял голову, он медленно сжимал и разжимал руки, перебирая пальцами, словно пытался таким образом поймать контакт с реальностью, – …Может быть, в теории я знаю, что делать с… с горем утраты, н-но какой в этом толк, если я это чувство проживаю, как и любой человек, и-и оно, ну, просто затмевает… всё рациональное, – Доуи поморщился.       – …Да ладно, забыли, – буркнул я, задумчиво перебирая волосы.       Я даже не понял половину слов, которые он сказал. Но проще было ответить так, потому что, ну, в целом я готов был простить Доуи этот выпад, сейчас я не хотел тратить энергию ещё и на то, чтобы обижаться и пересматривать своё отношение к нему. Голову занимали вещи поважнее.       Повисла тишина: мы оба, кажется, не знали, что ещё сказать. Я в задумчивости огляделся. Мой взгляд снова остановился на лежащем на самом видном месте тельце медвежонка. Он (или, может, она) был уже очевидно мёртв, но что если…       – …Нужно проверить завалы, – я нахмурился, – Вдруг кому-то ещё можно помочь?       Это, ну, логично, правда?       – Да, ты прав!       Доуи подскочил на ноги так резко, что мои глаза даже не успели это отследить, просто раз – и он уже стоит.       – Что ж мы тут сидим?! – сокрушался он, уже подходя к одной из стен, где валялось несколько больших обломков.       Я не стал больше ничего говорить, только тихо вздохнул, тоже поднимаясь, пусть и не столь резво. Кажется, я дал Доуи ложную надежду. Вероятно, если бы здесь был кто-нибудь живой, он уже позвал бы нас криком. Но, может, лучше такая надежда, чем никакой?       «Сколько раз я был этим ласковым голосом?»       Я постарался прогнать мысли, которые возникли у меня в этот момент. А что если мы и правда кого-то найдём?!       Я не знаю, сколько точно мы провозились, разбирая руины Тихой Гавани, но точно не меньше часа. «Основные работы» осуществлял Доуи: у меня, конечно, был грабпак с гидравлическими пружинами, или что там придавало этим пластиковым ручкам такой хват и силу, но даже так Доуи намного меня превосходил. Так что это он отворачивал крупные камни, а я в основном разгребал осыпи осколков поменьше да ходил кругами по руинам, прислушиваясь, не слышно ли из-под обломков дыхания или шёпота.       Если мы находили кого-нибудь, то тут же переносили на видное место, в центр комнаты. И вот наконец мы стояли перед двумя рядами неподвижных маленьких тел. Два по семь, все четырнадцать на месте. Ни одному уже нельзя было помочь, когда мы их находили – да и даже если бы кто-то ещё дышал, все тела были так изуродованы и переломаны, что в условиях фабрики эти игрушки бы протянули очень недолго.       Мы не нашли ни Поппи, ни Кисси – а последнюю трудновато было бы не заметить, так что ошибки быть не могло. Поппи предполагала, что я подготовлю взрыв, ушла и увела свою верную подружку (и «транспорт»). Конечно, самой-то Поппи не хотелось умирать. (Я не мог бы осудить её за желание жить само по себе, но то, что она и придумала этот план, обрекающий всех на смерть – это было попросту цинично.)       Мы молча стояли перед разложенными телами – а что тут скажешь? Доуи снял шляпу и неловко держал её двумя руками на уровне груди, как часто делают в мультфильмах, когда кто-то умирает. Я с каким-то мазохизмом внимательно разглядывал каждую мёртвую игрушку, медленно переводя взгляд с одной на другую, и думал о том, можем ли мы как-нибудь похоронить их – здесь, где вместо земли бетон и яму не выкопаешь. Если не позаботиться о телах, их наверняка скоро съедят другие игрушки, бывшие «подданные» Доктора… Наверняка здесь кто-то уже умирал. Надо спросить, что Доуи и другие старшие прежде делали с останками друзей.       Но, когда я повернул голову, чтобы задать этот вопрос, слова застряли у меня в горле. Доуи напряжённо сжимал свою шляпу, казалось, ещё немного – и сломает, глаза его смотрели невидяще куда-то в стену, и он тихо дрожал всем телом. Это не было похоже на его первоначальную истерику, но… Я вдруг понял: Доуи надо увести отсюда, немедленно. Он может тронуться умом, если сейчас его предоставить самому себе – по крайней мере, мне так показалось.       Я протянул руку и взял одну его ладонь в свою.       – Может… Пойдём покурим? – вырвалось у меня.       Я сказал это прежде, чем успел подумать хорошенько. Просто это было первое, что пришло в голову. Но, видимо, моё предложение оказалось кстати. Доуи, будто высвободившись из транса, растерянно повернул ко мне голову. Затем усмехнулся и, вернув шляпу на затылок, прикрыл лицо свободной рукой.       – Пойдём. Что бы мы сейчас ни делали, хуже стать уже всё равно не может.       Но с места он не двинулся, поэтому я сам за руку потянул Доуи к выходу, через который зашёл. Он поддался и позволил себя вести.       Чуть раньше я, кажется, присмотрел место, где мы сможем спокойно посидеть. У нас больше не было убежища, но там, по крайней мере, хорошо просматривались окрестности. К тому же глупо было бы, надеясь отвлечь Доуи, усадить его за поворотом коридора.       Найти дорогу от Тихой Гавани туда, куда я хотел, заняло минут пятнадцать, но наконец мы пришли. Это был огромный карьер, к которому вело несколько тоннелей – то ли каменоломня, то ли недостроенная тюремная зона странной круглой формы. Ржавая строительная техника живописно возвышалась тут и там без движения.       Я издалека приметил место, где не было ограждения, мы подошли прямо к краю карьера и уселись, свесив ноги.       Это ощущалось странно: когда-то давно, в прошлой жизни, не имеющей отношения к этой, я сидел вот так со своими друзьями детства у песчаной осыпи. Мы бросали свои велосипеды в густой траве и садились на край обрыва, наблюдая, как внизу шумит ручей. Но здесь не было ни ручья, ни травы, ни солнца. Не было ни следа того беззаботного чувства, с которым обычно вот так отдыхают на краю обрыва. И беззаботных мальчишек тоже не было, были только мы, два взрослых мужика, которые не знают, как быть дальше. Была замогильная тишина, полутьма и сплошная каменная серость.       Я молча достал помятую упаковку, вытряхнул на ладонь одну сигарету и протянул Доуи. Тот так же молча кивнул и полез за своей зажигалкой. Я хотел было достать сигарету и для себя, но увидел, что в пачке осталось всего одна, и закрыл. Решил приберечь на другой раз. Вдруг ещё какой-нибудь конец света случится, а я совсем без сигарет.       Доуи, раскурившись, по своей привычке затянулся от души, так, словно желал просто вдохнуть сам тлеющий табак. После мучительно долгой паузы выдохнул. Мы всё ещё сидели в молчании. Я уставился на собственные колени. Надо было что-нибудь сказать, завести беседу, отвлечь его, как я и собирался, но я не знал, с чего бы начать. В голове вообще было пусто.       Но Доуи вдруг нарушил молчание сам.       – Слушай, – начал он задумчиво, поворачивая голову ко мне. Я тоже повернулся навстречу, – Всё забываю спросить. Как тебя зовут?       Я фыркнул от неожиданности. Наверное, это было самое странное время для такого вопроса, но, правда что, я же с момента нашего знакомства не представился.       – Рич , – я наклонил голову на бок, – А… тебя?       Доуи слегка нахмурился, как будто не понял вопроса.       – В смысле… Ну, тебя же как-то звали до того, как… до экспериментов? – уточнил я и усмехнулся, смущённо проводя рукой по волосам, – Странно называть кого-то, с кем на пару куришь, как паровоз, именем детской игрушки…       Доуи хмыкнул и отвернулся.       – Если тебе не сложно… Я бы предпочёл, чтобы ты продолжил это делать, – выдавил он и опять затянулся.       Я удивлённо слегка откинул голову назад.       – Почему?..       Доуи выдохнул дым и поднял глаза к потолку пещеры.       – Просто… Человек, который носил то имя, не сделал ничего особенно хорошего, – выдал он, – Я… как эксперимент, я хотя бы никому не навредил. Может, даже кому-нибудь помог. «Доуи» быть менее стыдно, чем… – он не договорил, но, как я понял, и не собирался.       Повисла короткая пауза.       – Ладно, дело твоё, мужик, – ответил я наконец и пожал плечами.       Мне, в целом, было всё равно, я спросил из чистого любопытства. Доуи мог продолжать себя ругать, раз так хотел, не в моих силах было его переубедить. Я встречал уже таких людей и знал, насколько это гиблое дело.       – Ну вот и славно, – Доуи улыбнулся и вздохнул даже как-то с облегчением. Казалось, он думал, что я упрусь и буду требовать ответов.       Мы посидели в молчании ещё немного.       Я посмотрел на пачку сигарет, которую почему-то до сих пор держал в руках. Может, плюнуть на всё и?.. Вокруг была такая свистящая тишина, что, казалось, время остановилось, и мы двое до скончания веков просидим тут, не зная, что делать…       Ну уж нет, так нельзя. Я нахмурился. Да, больше некому давать нам команды – план Поппи рассыпался в пыль, а сама она без следа исчезла… Но это ведь не значит, что мы не можем ничего без её указаний? Что я не могу? Надо хотя бы попробовать что-нибудь придумать самим.       Наконец я задал вопрос, который будто бы и без этого повис в воздухе.       – Что… делать будем?       Доуи, который, видимо, хотел ещё затянуться, не донёс сигарету до рта.       – Мы делать будем? – уточнил он, искоса поглядывая на меня.       Я только сейчас понял, как сформулировал свой вопрос.       – Ну, то есть… Я тебя не держу, и всё такое, – поспешил добавить я, – Просто… мы же вроде решили, что разберёмся с этим всем вместе.       Глаза Доуи удивлённо расширились, хотя он продолжал смотреть куда-то вперёд, а не на меня.       – Я просто думал, теперь, когда ни Поппи, ни Тихой Гавани нет, ты пойдёшь назад… – пробормотал он, – Ч-что мы просто… – он опять не довёл мысль до конца.       Я ответил не сразу. Наверное, да, я мог бы так и сделать. Просто развернуться и уйти домой, ведь больше некому было показать мне, где спрятаны спящие дети, и дать совет, как справиться с Прототипом… Да и, собственно, физически ничего меня не держало. Больше некому будет переключить стрелку на поезде и бросить меня рядом с уезжающим лифтом.       Но… были другие причины, почему я не хотел сдаваться. Более серьёзные, чем прежний факт, что у меня просто нет выбора.       – Ну уж нет, – я нахмурился и повернул голову к Доуи, – Я пообещал, значит, я останусь. И разрулю это. Да, убежища больше нет… – я неловко потупил глаза, – Но это не значит,.. что больше некого спасать. Я спущусь до дна этого ада и перестреляю всех чертей из огненной руки, если понадобится, – я фыркнул и напряжённо поджал губы.       Моя решимость была больше, чем простым упрямством. Она была желанием побороться. Да, как я уже сказал, физически от Тихой Гавани ничего не осталось. Но осталось то, что я почувствовал, когда туда вошёл. Осталось ощущение, что в этом месте есть, что защищать, что будет ошибкой просто сравнять фабрику с землёй, как хотела Поппи. Остался… Доуи.       Доуи медленно повернулся ко мне. На его лице растерянное выражение… медленно преобразовывалось в решимость.       – Ну уж нет, я там буду первый, – заявил он, и губы растянулись в оскал, снова обнажая жуткие клыки.       С этими словами Доуи потушил максимум на две трети выкуренную сигарету о камень, на котором мы сидели, да с такой силой, что попросту размазал окурок по полу.       Я усмехнулся. Его запал придал мне самому бодрости. Доуи, казалось, был тем парнем, который по возможности избегает конфликтов – он потратил годы, пытаясь вразумить Поппи, в конце концов, да и прежняя профессия обязывала, надо думать. Но то, что он был готов взять всё в свои пластилиновые руки, заставило меня почувствовать, что нам это по плечу.       Расправившись с окурком так, словно это и была черепушка Прототипа, Доуи поднялся на ноги. Он направил взгляд вверх, к большому прожектору на потолке, который невнимательным взглядом можно было принять за провал наружу, за настоящий солнечный свет. С такого ракурса я плохо видел лицо Доуи, но то, как сжались его огромные кулаки, прекрасно передавало его состояние.       – Больше никто не будет решать за меня. И никто не заберёт ничего у меня. Потому что терять мне больше нечего. Я жалею лишь о том, что всё понял так поздно. Слишком многие пострадали, потому что я был трусом.       Доуи поднял руку и погрозил кулаком в потолок так, словно это пресловутый прожектор был во всём виноват.       – Некогда опять сидеть и жалеть себя… В этот раз я пойду и разберусь с этим дерьмом. Лучше поздно, чем никогда…       А затем Доуи опустил эту же руку и протянул мне ладонь. Взгляд его был без прежней злобы, но решительным.       – Идём, друг?       Я быстрым размашистым движением схватил его руку и слегка сжал. Доуи прав, глупо тратить время, просто сидя здесь и не зная, что сказать друг другу.       – Куда? – только и спросил я, поднимаясь.       Но вопрос был больше риторическим. Конечно, чёрт возьми, я иду. Не потому, что кто-то уже придумал план, в котором мне отведена лишь роль послушной пешки, а потому что я хочу. Я выбираю в этом участвовать, даже если эта отвага граничит с глупостью. Потому что теперь я знаю, зачем.       Я буду сражаться за то человеческое, что ещё осталось в этой преисподней. Мы будем.       – К лифту в лабораторию, – Доуи усмехнулся, но смешок этот не внушал ничего хорошего… для того, кому мы собирались навалять, – Этот… шут гороховый пожалеет о дне, когда перешёл мне дорогу.       Доуи хлопнул меня по плечу свободной рукой – осторожно, но увесисто, слегка сжав пальцы в конце. Я хмыкул и тоже хлопнул его – по-мужски, от души (Доуи, впрочем, не поморщился даже). Мы как будто закрепили какое-то братское соглашение этими хлопками. Простояв так долю секунды, мы наконец отцепились друг от друга и пошли: Доуи – первым, показывая дорогу, я – позади.       – Там, внизу, живёт парочка хороших ребят… – заговорил Доуи, как бы чтобы заполнить молчание, – Может, они тоже нам помогут. Чем больше союзников, тем лучше. И, по крайней мере, у одного из них есть место, где мы сможем сесть и продумать полноценный план…       – Отлично, тогда вперёд, – бросил я.       Мыслями я уже был там, внизу, в лабораториях. Невольно представлял в красках, какие опасности нас там ждут. Может, это был лишь временный наплыв эмоций, но я словно проснулся от всего, что только что произошло: пропала усталость и нервная боязливость, даже, казалось, всё болело меньше. Я чувствовал какое-то героическое воодушевление: мол, вот сейчас мы пойдём, победим Прототипа, и всё будет хорошо. Глупо? Очень. Но я был в этой глупости не один, а это всегда бодрит.               ***        So I saved them, built a haven in the basement A place for each mutated wayward Playtime entertainment And I've come to understand: though I was putty in your hands It's a model caretaker that escaped them. Так что я спас их, построил убежище в подвале Место для каждой сбившейся с пути мутировавшей игрушки Плейтайм И я понял: хотя я был податлив, как глина, в ваших руках Тот, кто от вас сбежал, словно был создан, чтобы заботиться.       [The Stupendium – Dough Re Me] Конец.