Часть 1

       По Московским мостовым пробегала темная и снежная ночь. В теплом, желтом свете утопали тротуары, заметенные белоснежным снегом. Огромные, даже пушистые снежные сугробы собирались по краям дороги, словно маленькие горы. Блестели в свете редких фонарей яркие снежинки, сплошь и рядом лежавшие на снегу. Падали с неба красивые узорчатые снежинки, не боялись быть подхваченными холодным зимним ветром, который разносил их по всей округе. Сбивал их в маленькие снежные клубочки, собирая из них такие же холмики на земле. Некоторые такие клубочки падали на темно-серое пальто Дмитрия, оставаясь на нем красивыми узорами. Падали они и на лицо академика, тая от тепла. Только из-за них, остававшихся водой, мерз Сеченов по дороге домой. В руке звенела, ударяясь об пакет, бутылка шампанского, подаренная работниками в конце года. Звенела в такт нападающему ветру, словно была в сговоре с ним.        За всю довольно долгую прогулку от предприятия до дома, Сеченов не встретил ни одной души. Улицы обезлюдели, ведь все, кроме него видимо, уже давно сидят в теплой квартире в кругу семьи и с удовольствием ждут наступления нового года. Смотрят телевизионную программу и даже не смеют думать о работе. И только известный академик, как ему кажется, задержался в этот волшебный день на работе, совсем позабыв о семейности этого праздника. В окнах, сквозь яркие огни гирлянд, были видны счастливые людские силуэты, обнимающиеся и явно счастливые. Глядя на них Дмитрий ускорил шаг. Словно вселенная намекает ему скорее идти домой, не глушить праздник в себе.        Привычно тихий подъезд скрывал в себе праздник. Отовсюду было слышно играющую праздничную музыку, нагоняющую странное чувство на академика. Словно только он не веселиться сейчас. Потому он, пропуская мимо ушей все звуки, врывается в квартиру. В ней тепло и уютно даже с порога. В воздухе пахло только-только приготовленной едой и даже выпечкой, мандаринами и чем-то неуловимым. Везде включен приглушенный свет, прерываемый разноцветным светом гирлянды, которую так тщетно пытался повесить второй обитатель квартиры. Небезопасно стоявший на табурете, Михаэль пытался в одиночку повесить довольно длинную гирлянду на стену над телевизором. Но как бы немец не старался, та постоянно обрывалась и совершенно не хотела держаться на скотче. На плечах его висел кремовый плед, постоянно соскальзывавший с футболки. От звука входной двери тот настороженно повернулся, но увидя на пороге академика моментально улыбнулся.        — Не ждал тебя раньше двенадцати, — улыбаясь проговорил Михаэль. — Хотел сделать сюрприз и успел бы! Если бы не эта чертова гирлянда, постоянно падает.        И правда, по всей квартире витал дух нового года: на столе, украшенном всякими безделушками, стояла еда, на шкафах была развешанная мишура, только елка не была украшена.        — Не переживай, сейчас вместе украсим елку, — сказал Сеченов, проходя в спальню. Хоть и на мгновение, но он увидел как ярко загорелись глаза Штокхаузена, знает как тот любит делать что либо в компании Димы, что случается очень редко.        Когда строгий костюм был снят и уложен на полку, а на теле оказалась свободная домашняя одежда, академик вышел обратно в гостинную. Подбегая к Михаэлю, чтоб тот, не дай бог, не упал с этого шаткого стула, придержал падающую гирлянду. Общими усилиями они все же закрепили непослушные огоньки так, что те не смели падать. И когда немец намеривался слезть с табуретки, Сеченов любезно придержал его за две руки, помогая.        — Дима, не думай, что если я и запинаюсь постоянно, то обязательно упаду и сейчас, — проговорил Михаэль, улыбаясь. Видел академик, что не был он против такой заботы.        — Но все равно лучше чтоб и шанса не было.        Когда Штокхаузен твердо стоял на земле, Дмитрий вспомнил про подарок, который нес так долго. Забирая с порога пакет, он осторожно вытащил бутылку из него. Увидев загоревшийся огонек в глазах немца, Сеченов разлил шампанское по бокалам, так кстати стоявшим на столе. Как знал Михаэль, что сюрприз будет у академика. И когда бокал с искрящимся напитком оказался в руке Штокхаузена, тот поднял свои до безумия счастливые глаза на академика. Он сам не понимал, почему столь обыденные вещи приносят сейчас ему радость, как маленькому ребенку. Просто до безумия рад быть рядом с Дмитрием в этот волшебный день. И читает то же самое чувство в карих глазах напротив.        Когда бокалы были опустошены, оба мужчины занялись елкой. Хоть она была и небольшая, помещалась даже на тумбочке, зато была самая красивая, по их общему мнению. Разноцветные стеклянные украшения, которыми должны были быть украшены ветки дерева, были надеты на тонкие пальцы Михаэля. Такая ребяческая привычка умиляла Сеченова настолько, что тот и забыл, чем они вообще занимаются. И вспомнил только тогда, когда шоколадные глаза немца упорно высматривали в нем признаки жизни. И нашли, теплая улыбка поплыла по лицу академика.        Когда все елочные игрушки висели на своих местах, пришло время разноцветных огоньков. Штокхаузен взял их под свой контроль, ведь, как он выразился, он в этом доме творческая натура и лучше знает, как ее повесить. И Сеченов был не против, нравилось ему наблюдать за увлеченным процессом Михаэлем. Очень красиво тот выглядел, когда наматывал гирлянду на зеленые ветки. Аккуратными пальцами вешал огонечки на иголки, улыбаясь при этом так мягко и родно. Когда довольный собой Штокхаузен повернулся, чтобы услышать мнение Дмитрия, то получил мягкий поцелуй в нос. По телу моментально разнеслось тепло, такое, что не получить ни от одного солнца на свете. Особенное, родное.        Схватив академика за руку, немец отводит его в конец комнаты, смотреть на их старания. И действительно получилось неплохо, даже особенно красиво. Михаэль никогда бы не сделал так, украшая все в одиночку. Что-то такое по своему прекрасное было в ней, даже если где-то и преобладали игрушки одного цвета или одна была завешена больше. И пока Штокхаузен наслаждался их трудом, академик обнял того за плечи. Он был самым важным украшением его нового года, этой ночи, его жизни. Самый необходимый и нежный, родной и важный. И, словно в подтверждении его мыслей, Михаэль осторожно целует его губы, забирая из потока мыслей, снова возвращая к нему в руки и обещает больше не отдавать им.