Здорово и вечно.

Выстрел. Последний выстрел, поставивший точку во всей этой удивительной, уму не постижимой, вычурной истории. Вот и всё, что было. Людей больше нет. И гостей нет. Никого нет. Да и с ними - какая разница? Дом пуст. Холодный. Отторгающий и принимающий в своей пустоте. Скрипящий под ветром, молчащий в темноте ночи. И лишь фонарик, живущий своим чередом, на террасе неизменен. Но и ему - конец. Рано или поздно. Не было и нету. Всё содержимое головы - на стене. Прикованные дробью извилины, кровь, размывающая старую пыль в дефектах бруса, остатки черепной коробки, погорелая плоть, порох. И бездыханное тело, лежащее в обнимку с железным палачом под кровавым портретом. Сам Ван Гог. Только наяву. Правильно и ясно. Лишь коридор весь в новых предметах интерьера. В столь тусклом проёме такая яркая картина. Необычно. Завораживающе. Мерзко. Мутно. Душно. Холодно и горячо. Трепыхающиеся шторы - признак текущей когда-то жизни. Здорово и вечно. В холодильнике пиво, которое там до скончания времён. Холодное, пенное, приятно-горькое. Подарок, как никак. От нынепочившего почти геройской смертью соседа. В гостиной Тотошка. Как напоминание о прошедшем детстве. Памятник даже. Иссыхающийся на глазах, плюшевый глупенький памятник. В ванной все сухо. Не правильно всё это, но иначе - никак. В кабинете книги, чьи страницы неприкасаемы. Да и зачем они уже? Всё и так уже знакомо. Бесполезная трата бумаги. И глупые воспоминания в кладовке. О темном, столь мерзком прошлом. Нагнетающее место. Всё как у людей. Длинные, тяжёлые, ненатурально растянутые мнут землю под собой. Гротескная фигура нарушает мирное пространство своей алогичностью. Казалось, густые облака разверзаются над Его макушкой. Каждая травинка отлынивает в сторону под Его ужасающей походкой. Его боятся все. Весь свет белый сторонится Его темной личины. Только трупам - хоть бы хны. Они уже всё. Поздно Три стука. Пугающих ли, вежливых ли, пророческих ли. Это лишь дело принципа. Как иронично, столь беспринципный жестокий душегуб, за раз способный изничтожить группу солдат, и тут - какие-то мнимые принципы. Всё, как у людей. И где привычный страх? Стук сердца? Лязг металла? Шорох ткани? Да не будет. Вот так. И дело с концом. Стук повторился. И повторялся, и повторялся. Повторялся до тех пор, пока это всё не вывело, не стало последней капли. В мутных, червивых извилинах, которые заплыли трупным ядом и излишним ультранасилием, сороконожками бегали мыслишки. "А вдруг он придуривается? Вот же жук, хитрый. От смерти не убежишь, как ни старайся." Всё, как у людей. А он уже и не бежал. Человек сам в Её руках, в её морозящих объятиях. А там не так уж и плохо, после смерти-то. На любителя. Дом больше не цел. Не по своей воле, под чужим влиянием. Жалостливый хруст косяка и дверь с петель. Да и чёрт бы с ней. Или Бог с ней? Кому какое дело до двери. Вот человеку - точно никакого. Маньяк вступает в хоромы, по частям, столь вымученно пропихивая своё тело в узкий для него проём. Сначала деформированная голова, кожа на которой явно чужая, так фальшиво висящая на скелете. Потом широкий разамах костистых плеч. Затем обрюзгшая грудная клетка, меж складками которой арматурой торчат рёбра. Впалый, почти прилипший к худому позвоночнику живот, из которого двумя массивами вырастают косяки тазовых костей. А затем спичечные, кривые ноги, обволоченные в старую, потёртую ткань. Бледный силуэт воспрял во весь возможный рост под потолок. Желание извести жертву на страх, столь желанное, столь активно бурлящее в нём с того момента, как он подходил к заветному дому, было обрушено чередой очень... Непредвиденных, самопальных обстоятельств. Звериная голодная улыбка во всё неизвестное количество зубов, настолько жуткая, что аномально белый цвет зубов вызывает белую горячку, рвано, дрожаще спадает с лица Гостя. Бездонные окружности зрачков галопом прыгают по всем деталям сего перформанса. И не будет экстаза убийства. Не будет раздирающих душу стонов. Не будет хруста костей под жилистой узловатой рукой. Не будет насильственной смерти, не будет какой либо ещё смерти. Он сам всё сделал. Человек сам себе хозяин. Человек - царь и бог своей жизни. От осознания фрустрации, сокращениями подступающей к нервному узлу, разлагающемуся ганглию, казалось, что кожа его натягивается, как латекс, а потом опять так же обвисает нечеловеческими складками на его грудной клетке. Это могло произойти, конечно, нужно было держать эту возможность в голове. А могло бы и не произойти. А могло бы много чего случиться, а могли бы тут быть другие люди, а он мёртв. Могло бы, да если бы. История не терпит сослагательного наклонения. Как случилось, так тому и быть. Насколько абсурдно и нерезонно это бы ни было. Ну что ж, спасибо этому дому, пойдем к другому. Всё, как у людей.