Теряют силу все былые дни

А Салли - авантюрист, авантюрист проклятущий до мозга костей, от взбаламошной макушки до кончика хвоста, и всё его существо этой жаждой приключений сквозит, кричит и елозит в груди, вытекает сквозь пальцы, тяжëлыми каплями опадая на головы, ведь насколько же он жаден до авантюр, настолько же наивен и глуп, смешон в достатке, чтобы свою страсть в ладонях пытаться удержать, не проливая, подобно юному глупцу, каковым он и является, что пытается зачерпнуть сомкнутыми в лодочку ладонями воду, утекающую сквозь пальцы. Авантюризм за край плещется и ревëт, разрывая грудную клетку, и на скупом уме и бескостном языке всё одно у него - приключения, безбашенные идеи, новые ощущения да тяга ко всему новому, что в жизни этой можно опробовать, даже плевать, чем оно обернëтся в конце. О последствиях он предпочитает не думать. Или просто не умеет, или, может, забывает - это у него выходит всегда с поразительной лëгкостью. И каждой новой абсурдной идеей со скуки Салли делится с Кумихо. А имя это, "Салли", ему не подходит совершенно. Салли - имя для нежной, робкой красавицы, прекрасной в своëм изобилии ума, а это уж точно не про него. Оно такое же шуточное и ненастоящее, как десятки или сотни даже может других, фальшивых и растворившихся в туманной памяти и несуществующего сборника анекдотов и забавных слов. Поэтому он и просит при знакомстве всегда называть его как вздумается, потому что по сути всем и так всё равно, ему особеннее всех. У Салли много разных имëн, забавных, ситуативных, просто странных, но ни одно из них так и не прижилось. А Кумихо по имени его не зовëт. Не нужно, придëт и сам. Находит её каждый раз, пусть закопается она в сердце горы, утонет в пещерах или поселится на облаках, куда бы она не убежала от всего мира, он всё равно найдëт её, как по маячку, потому что из всех мест в этом мире он не причастен ни к одному, и со счастливого удивления от неожиданной встречи на глазах расцветëт глупо широкая острозубая улыбка, а Кумихо в ответ снисходительной ухмылки краешками губ и румянца на острых скулах не сдержит тоже, сама не зная почему. Руки к чужому телу тянутся сами собой и они обнимаются, притворяясь, что успели соскучиться, и Салли выглядит всегда таким сконфуженным и неловким, окружëнный кольцом из её рук, искренне не понимающий что должен делать, что лиса со смеху давится, отпускает милосердно и даëт волю говорить одним взмахом ресниц да еле заметным кивком. Друг подбирается тут же, плечи расправляет, со свистом набирает в лëгкие воздух и запал открывается непрерывным огнëм. Глупые мысли из пустой головы льются неровным потоком, развязно блестят идеей глаза - они у него какие-то непонятные цветом, вроде тëмно-серые, а вроде фиолетовые либо синие, или, кажется, зелëные, может, вовсе бесцветные или всё сразу, но всё одно - тëмные они и какие-то тусклые, матовые, но Кумихо на это всё равно, ведь так открыто глаза в глаза смотреть он может только с ней. Лиса время от времени в бессвязный поток мимолëтных голословных шуточек вкидывает свои, только уже остроумные и меткие как тонкие стрелы, и в ответ раздаются задыхающиеся смешки, скорее походившие на плач, нежели на нормальный смех, друг рот прячет в отворот чëрного кардигана, хотя Кумихо знает, что ему абсолютно не стыдно. (У него одежда странная, совершенно друг к другу фрагментами неуместная, несвязная и случайная, неподходящая до безобразия и к его безбашенному авантюризму с клинической неуклюжестью - и пусть "практичностью" не оправдывается, ни черта это не практично, каждый её элемент будто служит для своей личной цели и с другими не считается - И где только он её находит?) Он всë говорит, говорит, говорит без остановки с чудовищными запинками и далëкими отворотами от темы, слегка подпрыгивая на обтянутых комически большими мешковатыми штанами на два-три размера больше - только в таких можно спрятать растрëпанный хвост, крепкосбитых ногах, волосы прыгают, спутываются тоже, лезут на глаза, и Салли привычно встряхивает головой по-собачьи, силясь непослушные пряди на место вернуть, вот только раз за разом они снова туда возвращаются. Волосы его в целом - вообще отдельная тема. Цвета горелой карамели они шторками оседают на лоб, проходят ровнëхонько по линии глаз, и это - странное, необдуманное решение, каких в его жизни было чересчур много. Так стричься - странно, неподходяще, глупо, и в том он сам ей великодушно признаëтся. Такие причëски носят двенадцатилетние мальчишки без опыта жизни, у которых на уме только веселье и беззаботность детства впереди, а никак не должен был носить Салли - ему подошло бы что-нибудь посерьёзнее. Но от этих мальчишек Салли, однако, отличает не слишком многое, этого отрицать у лисы не получается и не хочется. Кумихо о причине размышляла не раз - не впервой, ведь каждое его действие обычно вызывает уйму вопросов, но не приходила к выводам более явным, чем те, исходя из которых выходило, что ему так просто нравится. Так просто, да. Ему, кажется, лишь нравилась глупость, несерьëзность ношения такой причëски, то, какие непонятливые лица и смех та вызывала, то, каким же он всё-таки становился похожим на непричëсанную собачонку-болонку по утрам, как забавно пряди путались и колыхались как клоунская шапка, стоило их чуть встряхнуть, не более. Почему с таким настроем тот ещё не подстригся налысо, ведь тогда шуток было бы в три раза больше, было для неё загадкой. Его мысли, идеи, предложения разнообразны до невозможности, когда-то это с чего-то пойти и проверить что-то такое абсурдное и неожиданное, до чего никто в сущем и не задумывался раньше никогда (кто ещё придумает свести Вардена и чешуйниц?), когда-то это найти и добиться чего-то бессмысленного и недостижимого, но всё-таки интересного до жути(Кумихо искренне считает, что нормальные люди не хотят выкопать весь горный чанк от верхушки до коренной породы), когда-то это просто пройти пешком(ведь элитры это "не прикольно") десятки тысяч блоков ради буквально красивого заката или другой чепухи, но все идеи до единого глупы и безбашенны как он сам, и все до единого они пролетают мимо лисьих ушей, потому что та согласится всë равно на любую и каждую из них. Прозвище придуманное - "Кумыс", у него с языка слетает легко и естественно, привычно, "настоящим" именем Кумихо не называют уже давно. Прозвище смешное и глупое. Смешное, глупое, несуразное, как и он сам. И главное ведь, что нисколечки он того не стесняется, а выставляет напоказ, в раскрытой обманчиво-доверительно для любого незнакомца (Кумихо на это собственнически почти не хмурится. Почти.) ладони протягивает гордо свою недалëкость и скупой ум, накрытый сверху фасадом напыщенного безумия, нелюдимости и клоунского веселья, смеха над собой же. Просто так легче, правда, и иногда Кумихо завидует этой его глупой невозмутимости к внешнему серьëзному миру. Словно он и не в человеческом теле живёт, чтобы так бесстыдно закрывать глаза на "бессмысленные выходки общества". Салли, как друг - хороший, удобный. С неподдельным интересом в поддëрнутой плëнкой слабоумия глазах он может выслушать уже её рассказы (иногда правда рассеянно расплываясь в забытье и отрешëнности - тогда Кумихо весьма не деликатно щëлкает пальцами перед чужим лицом, и то всегда срабатывает - оно озаряется мало-мальски разумом и скривлëнной полу-улыбкой, короткий смешок и неловкое "Ой" слетает с уст), подставит плечо и приобнимет рукой, сковывая в тëплый кокон, когда станет вдруг невыносимо и плохо, ситуацию разрядит глупой шуткой и тем внимание от проблем отвлечëт(и страха хоть не уймëт) - на большее не способен, но и так тоже становится безмерно лучше, беспрекословно все просьбы исполняет, будто отрабатывает долг какой и сыпет, и сыпет беспечно и без меры горячие комплименты вперемешку со словами вечной любви, да так, что у Кумихо щëки горят и мысли немножечко путаются, ни возразить, ни ответить не выходит. А вот как человек - не очень. Если он вообще человек. Люди, однако, такими не бывают, думает Кумыс и на собственные мысли хмыкает - да уж, действительно, не человек. Она всегда на выдумки соглашается, ведь это совсем не страшно - просто сказать "Да", снисходительно улыбнуться и мгновенно ощутить, как руки бестактно - с ним о такте и речи быть не может, обхватывают чужие ладони, тащат за собой. У него руки грубые, все в шрамах, трещинах да в мозолях - каждая авантюра оставляет след на его неаккуратности, ладони широкие, чëрным спортивным бинтом туго обмотанные - это практичнее гораздо перчаток, пальцы короткие и толстые, с костяшками избитыми в кровь (попыток о ранах его позаботиться Кумихо больше не предпринимает - не хочет, чтобы одежда промокла и запачкалась в брошенном прямиком в неё лечебном зелье - от всех таких попыток он остервенело отбивается), и пахнут сырой землëй, известняком и свежескошенной травой - их приключения оседлостью не отличаются, и оттого крайне требовательны к быстрым источникам еды и ресурсов первой надобности, а в шахтах время прозебать днями и ночами да под палящим солнцем едва не ловить тепловые удары, мотыгой вспахивая неподступную землю для него дело святое. Руки грубые, жëсткие и, Кумихо знает, до безобразия неловкие, неаккуратные, ни на что-то хоть каплю грациозное или нежное не способные, только на грубую механическую работу - из них всё валится и всё они задевают, роняют, разбивают, но до чего же они у него крепкие, надëжные и аккуратные по-своему лишь к Кумихо. Салли ростом не отличался, но был незримо выше Кумихо на пару нижтожных сантиметров, и стало бы это прекрасным поводом для нескольких сотен очередных подколов, вот только над другими шутить он не собирается от слова совсем - в таких авантюрах смысла он не видит. И Кумихо знает ведь, что друг шутить над другими всë-таки умеет - колко, едко и необыкновенно для себя остро, очень-очень обидно, в самые глубины забираясь и старые гноящиеся раны вскрывая, Кумыс это наблюдала сама. Но вот только шутить так жестоко он может лишь о тех, кого искренне ненавидит. И обычно это те, кто в жизни накосячил изрядно так, что даже у слепого глаза на лоб полезут. А друг косячит безбожно много и практически всегда, аж глаза закатываются и в груди лëгкие съеживаются. Кумихо на его месте от такого стыда и безмерно огромного множества провалов, захотела бы и сама провалиться под землю, и один из её танто обязательно бы воткнулся ей собственноручно в горло. Но вот Салли, наоборот, от оскорблений в свою сторону словно ярче разгорается, отшучивается острее, жëстче, красочнее ещё расписывая свои недостатки(из них одних он состоял), смехом всё оборачивая, и каждая колкость ему как новая спичка в костерок западала. Он смеха над собой не боялся совершенно. Кумихо не страшно совсем, в висках беглой мыслью только бьётся интрига - друг объяснит ей всё сбивчиво и торопливо уже на месте, в самом разгаре, и снова что-то, как и всегда, пойдëт не так. Работать предстоит всё равно много. Кумихо от этого слова уже тошнит - работа, работа, работа, работа, она вся в работе, у неё заказы, у неё проблемы, у неё обязанности, да она сама уже - работа, и словно зависимая, словно ей не хватает, лиса соглашается и на причуды Салли. Но работа с ним - другая, больше детская забава, игра, и такая работа ей лишь всласть. Голова раскалывается, зрение расплывается разноцветными пятнами, в плечах неприятно ноют связки и Кумихо, дрожащего выдоха зверской усталости не сдерживая, падает на землю рядом с другом, плечом о плечо крепкое опираясь. Передышка на полчаса, им хватит, чтобы отдохнуть и продолжить исполнение бессмысленной цели позже. Салли молчит всегда первые пару минут. А потом взгляд цепляется за покосившуюся в трëх местах сразу как крыша домика травинку, или облако в форме буквы "М", или взъерепенившуюся пару баранов - у них смешно встала шерсть, напоминая кучные облака, и звуки те издают крикливые, протяжные, да хоть за что угодно, что в пустую голову придëт, то совершенно никогда не являлось важным. Высоковатый и резкий голос режет тишину тупым ножом, болтает что-то своë бездумно о разных разностях, о пролетающих птицах, выдуманных историях и очередных идеях на будущее - они, как всегда, бесплодны, как всегда, останутся навеки лишь несбывшимися планами, и отходит на фон белым шумом, совершенно не мешая. Голос его был достаточно тихим. Иногда для беспечного, недалëкого юнца Салли ведëт себя слишком мудро и знает слишком много. Кумихо слушает его вполуха, или не слушает вообще, там нет никогда ничего важного, и такие бессмысленные разговоры для неё всегда успокаивающие и приятные. На чужую речь - та звучит отчего-то так особенно далеко, как в тумане, лиса время от времени отвечает короткими смешками, вялыми кивками и оханиями, и сама не понимает почему. Странно это. Обычно она смеëтся куда ярче, чаще, вставляет словечки и шутит ответно сама, ведь как бы то ни было, а часто неуместные, неловкие шутки Салли в действительности бывают смешными, Кумихо заставляя в ладонь прыснуть или вовсе в голос закричать и бить кулаком землю. Или, может, смеяться заставляет то, что она к этим шуткам додумывает. Всё равно. Тело пробирает холод, хотя на блëклом небе ослепительно улыбается солнце. Кумихо эта улыбка кажется злорадной. Сознание лисье плывëт, голос отдаляется, уходит куда-то в безвременье, и взгляд, с минуту бесцельно блуждая по размытым пятнам красок в попытке зацепиться за что-то, зачем-то падает на чужие губы. Припухшие немного, розоватые, и на нижней половинке выделяются несколько крошечных следов ровно по центру. Болезненно вспухшие, их видно снова кусали. Когда Салли не говорит, то кусает губы. Обычно они тонкие и фиолетовые, обескровленные. Кумихо хмурится немного, отчего-то совсем не заботясь о собственном пристальном взгляде в столь странном ключе, но ничего из этого не остаëтся замеченным - друг перед глазами не замечает ничего, а такие детали - тем более. Наверное, поэтому она и даëт ему всё время говорить, говорить и говорить, лишь бы губы остались целыми. Думать, почему ей так покусанные и вспухшие губы его так не нравятся, не хочется совершенно. По вкусу ли ей больше тонкие что ли, либо не нравится конкретно тот факт, что он себе умышленно вредит, или причина и вовсе в чëм-то координально другом - как-то всё равно. Наплевать, на всё наплевать. Белый шум в ушах отчего-то прекращается, и причину тому Кумихо отыскать никак не получается. Вспомнить, когда именно Салли перестал говорить, не выходит тоже. Тишина окатывает неуютно - её Кумихо боялась издавна. Отвлечëнный взгляд Кумыс привлекает яркая вспышка на периферии сознания. Незаметная, крошечная точка, мелькнула на секунду и погасла мгновенно, но и того было достаточно, чтобы обратить на себя ловкий взгляд. Кумихо поворачивается, чужое лицо совсем близко так, что чувствуется дыхание - и оно почему-то холодное. Неживые тëмные глаза смотрят в её раскосые пристально, не отрываясь и не моргая, и она клянëтся на все алмазы в своём Эндерчесте, что в них сверкнуло только что нечто бесовское. Краешками тонких губ ухмыляется, мозолистая рука ложится на запястье - бинта на них нет, и тихий голос в ухо свистяще и с придыханием безумным произносит: - Давай уничтожим завтра?