¯\_(ツ)_/¯

Началось все это вопреки всему в давние века. Когда были князья, принцы и казни. Когда волшебство могло удивлять, пугать. Верили во Всевышнего, или же, в других богов. Но именно в этой стране… Империи. Великой, под рукой Айвена Веллера. Молодого наследника, у которого погибли родители. Как только ему стукнуло восемнадцать, под его властью оказался весь народ и вся тяжесть правления легла на него. Что уж говорить про него. Весь зеленый хлопец любил природу. Разгуливать по селам и деревням для него обычное дело. Кажется, он даже не любил, когда его принимают во всём параде. Не придавал этому сильное значение. Словно он хотел обычной жизни, а не это всё. Простая холостяцкая жизнь — разве не это удовольствие? Вставать по утру, копать огород, пить молоко, которое только выдоил из коровы. Ах, если бы всё так и происходило! Этот милостный паренек даже не носил корону и высокопочётные наряды. Лишь тряпки, как говорили дворецкие. Однако судьба редко щадит тех, кто жаждет простоты. Айвен Веллер, как бы он ни прятался за холщовой рубахой и грубым плащом, всё же оставался владыкой великой державы. Народ почитал его, но и с опаской взирал — ведь в нём сочетались юность и власть, наивность и сила. Часто по утрам, когда над лесами поднимался серебристый туман, князь — или, как называли его в народе, молодой господин Айвен — брал трость, накидывал плащ и уходил в поля. Он мог часами бродить меж нив и лугов, говорить с крестьянами, слушать их жалобы и шутки, будто был простым парнем с соседней деревни. Но во дворце тем временем зрели тревожные вести. Старшие бояре перешёптывались в приёмных залах, советники пером скрипели по пергаменту, вынося судьбоносные указы. Ведь без твёрдой руки юного владыки всё могло рухнуть. Говорили даже, что где-то на дальних рубежах снова поднял голову мрак — древнее волшебство, давно забытое, но не исчезнувшее. Сколько казней было совершенно… И всё чаще по ночам Айвен видел один и тот же сон: стоял он посреди безмолвного леса, где сквозь тьму мерцали глаза зверей, где были голубые цвета, и чей-то голос шептал. Просыпался князь в холодном поту, долго смотрел в окно, где над замком восходило утреннее солнце, и думал — не напрасно ли он родился не пахарем, а правителем? Однажды, в один из тех ясных, но тихих дней, когда солнце уже не жгло, а лишь ласково касалось земли, Айвен покинул стены своего замка и направился в сторону северных холмов. Говорили, там, за рекой и лесом, стоит забытая деревушка, где живут люди, будто отрезанные от остального мира. Любопытство, а может — тоска по простоте, повели его туда. Дорога вилась меж полей, где колыхалась пшеница, словно золотое море. Воздух был наполнен запахом свежескошенной травы и дымком из печей. Айвен шёл неспешно, поприветствовал старика у колодца, помог девчонке поднять ведро — никто и не догадывался, что перед ними сам владыка Империи. Деревня встретила его тишиной. Лишь ветер шелестел ставнями да куры перебегали дорогу. Принц, вдыхая полной грудью воздух, глядел по округе. Все люди были ухоженными, такими дружными. И даже не знав, кто стоит перед их ликом, они встречали его тепло. Жить здесь — одно блаженство. Много где был тот, но это самая прелестная деревень. Уже хотев возвращаться, как вдруг его взгляд зацепился за один двор — старый, но ухоженный, с яблоней у крыльца. И там, под деревом, стояла она. Белые, как снег, волосы спадали на плечи, а глаза — голубые, прозрачные, будто отражали само небо. В руках она держала корзину с яблоками, но, завидев странного путника, замерла. В её глазах будто проскользнул страх. Айвен, сам не понимая почему, остановился. — Прости, девица, — сказал он тихо, — я, кажется, сбился с пути. Осмелюсь спросить, как вас нарекли, милостивая государыня? Она посмотрела на него пристально — слишком пристально для простой селянки. — Мое звание? — повторила она, и в её голосе было что-то мягкое, но не простое. — А ты не узнаешь меня, странник? Так спокойнее. Я Лиса, а вы, как я помню, Айвен? Она хотела пустить улыбку, но что-то внутри не давало покоя. Слишком тревожное, слишком. Что-то в её взгляде было… не земное. Словно не человек стоял перед ним, а отголосок старых легенд, о которых рассказывали старухи у очага. — Как ты узнала, милостня? Неужели выдал себя чем-либо? И, мне жаль, но тебя я не припомню. — Слишком хорошо тебя помню, юноша. Коль пришел, пройди в дом мой милый. Напою травами, поймаешь мысль. Я стряпню испекла. Проходи. — Сударь кивнул и прошел в дом, а неуверенность в душе красной девы утихла. Словно осознав, что он не помнит. Подхватив корзину ближе, она вошла в дом, пока её светлое платье слегка поднималось из-за ветерка. Гость уже был усажен за круглый стол. Заходив, он сразу отметил пару вещей. Идя слегка прямо, ведется лестница на второй этаж, а справа от входа находился сам стол и гостинная, а левее сама кухня, из которой несся шлейф яблочного пирога и вкусного отвара. Под лестницей находилась кладовка, в которую он так и не зашел. Она поставила корзину у стены, пригладила платье и, не поднимая взгляда, занялась у очага. Айвен наблюдал, как её тонкие руки двигались уверенно, будто каждое движение отмерено временем. Вскоре перед ним на столе оказался ломоть тёплого пирога — с яблоками и мёдом, ароматный, будто из самой памяти детства, и кубок вина — густого, янтарного, с тонким пряным запахом. — Угостись, странник, — произнесла она мягко, почти шёпотом. — Путь твой неблизок, а тело требует силы. Айвен благодарно кивнул и пригубил вино. Вкус был чудесен, но странен — как будто в нём таилась едва уловимая горчинка, не тревожная, а какая-то… древняя. Девица же стояла у окна, сложив руки перед собой, и смотрела на вечерний свет, падавший на пол через ставни. Её мысли, как и ветер за окном, метались между прошлым и настоящим. «Не вспомнил… Слава Небу, не вспомнил…» — думала она, глядя на его отражение в стекле. Ведь когда-то — давным-давно — их роды стояли друг против друга. Веллеры и дом Арнелио. Кровь, клятвы, предательства… и лишь она, последняя из рода, уцелела после резни, которую некогда повелел отец Айвена, ещё будучи юным воином. Теперь перед ней сидел его сын — с таким же взглядом, как тогда, только чище, мягче. Он ел её пирог, пил вино её рода, не зная, чьим именем прокляты стены, в которых он сидит. Она подошла ближе, поставила руку на спинку его стула. — Ну как, сударь? — спросила тихо. — По вкусу ли тебе мой пирог? Благородный поднял глаза и улыбнулся. — Истинно, дивное угощение. Словно сам дом твой хранит тепло очага. Она ответила ему кивком, но в сердце её поднялась боль — старая, глухая, как шепот предков. «Если бы ты знал, Айвен Веллер… если бы помнил, чьи руки пекут тебе хлеб…» Вино мягко блеснуло в свете свечей, а за окнами ветер завыл чуть громче, словно напоминая, что в этой встрече слишком многое — не случай. Государь, отставив кубок, поднял взгляд — и вдруг заметил на стене, меж свечей и старого гобелена, знак. Нечто странное, но завораживающее: круг, вплетённый в треугольник, а по краям — тонкие линии, будто лучи света, сходящиеся к центру. Внутри круга — три точки, соединённые серебряной нитью. Символ казался древним, чуждым нынешним обычаям. Он встал, подошёл ближе, чувствуя, как внутри поднимается смутное волнение. — Что это?.. — тихо смолвил он, обернувшись к барышне. — Этот знак… я, кажется, видел его прежде. В детстве. В старых книгах, что хранились в сокровищнице моего отца. Она, услышав, как в его голосе прозвучало узнавание, едва заметно побледнела. Она подошла ближе, поставила ладонь на спинку стула, будто ища опору. — Это… лишь оберег, сударь. Старое украшение. Ничего более, — произнесла та ровно, но взгляд её дрогнул. Молодец же не отводил глаз от символа. — Нет, — сказал он, почти шёпотом. — Это не просто украшение. Я помню… отец рассказывал мне о народе, что жил за горами, за туманными лесами. О тех, кто верил не в Всевышнего, а в Во Вся Мать и Во Всего Отца. Веру старую, забывшуюся, — эльхи, кажется, их называли? Слово «эльхи» прозвучало, как удар колокола. Лиса едва заметно вздрогнула, и её пальцы сжали ткань платья. — Много сказок рассказывают, сударь, — сказала она тихо, но голос выдал дрожь. — О древних богах, о мире, где мать и отец создали всё, что есть, и где кровь сильнее законов. — Сказки, может быть, — ответил Айвен, — но отчего же сердце моё бьётся так, будто передо мной память самой земли? Он подошёл к знаку ближе, почти касаясь его пальцами. Серебряная нить, казалось, чуть светилась в полумраке. Лиса быстро подошла и коснулась его руки. — Не тронь! — шепнула она резко, и глаза её блеснули — голубым, почти неземным светом. На голове сомкнулись уши, как у волка, или кота, а зрачки сузились. Но быстро осознав, она опустила дивное на голове, и испуганно воскликнула на парня. Айвен отпрянул, ошарашенный. — Что это значит?.. Кто ты, девица? Она долго молчала. Потом тихо произнесла, будто признаваясь не ему, а самой себе: — Я — из тех, кого ты назвал. Из рода Фар Арнелио. Последняя эльха. Молчание нависло над домом. Где-то под потолком потрескивали балки, свечи дрожали. Паренек смотрел на неё — не зная, что в его сердце теперь: страх, удивление или жалость. А милостивая отвела взгляд, прошептав еле слышно: — Наши роды некогда проливали кровь друг друга. А теперь… теперь ты сидишь за моим столом и пьёшь вино, что хранит нашу память. Прости меня, великий Господин, что осмелилась слово молвить вам или высказать слово в вашу сторону, что смогла выжить. Она говорила так, словно чувствовала не только вину за то, что шикнула на императора, но и за то, что тогда, пару лет назад, она сбежала из огня, быв ещё маленькой девчонкой, что испугалась смерти, переполняясь желанием жить, отставшись совсем одной. Сирота, без денег и планов, без близких и друзей, в этом злом мире. Та точно помнила лицо человека, с той же красной повязкой, что и стоит перед ней. Он смотрел на её, когда та убегала, но ничего не сказал. Был глуп, или жалоств, и даже легко забыл. Айвен стоял неподвижно. В груди клокотала буря — то гнев, то изумление, то неясная боль. Он шагнул ближе, глаза сверкнули, как сталь под солнцем. — Так вот кто ты… — выдохнул он. — Из тех, что подняли мечи против моего дома. Из тех, ради которых полегла половина нашего рода! Лиса опустила голову, не в силах взглянуть на него. — Так и есть, — прошептала она. — Но я тогда была дитя. Я не держала меча. Только бежала… от пламени, от смерти. Тот замолчал, слушая тишину, где слышалось лишь потрескивание свечей и лёгкое дыхание ветра сквозь ставни. Сердце билось громко, словно отзываясь эхом древних битв. Но в этом гневе вдруг мелькнуло что-то иное — воспоминание. Образ. Детство. Маленькая девочка с белыми, как снег, волосами, стоящая у пылающего дома. Слёзы, дым, и взгляд — тот самый, прозрачный, голубой, как небо. Он помнил. Помнил, как тогда, не понимая почему, не поднял руку, не дал приказа, а просто позволил ей уйти. Айвен тяжело выдохнул, шагнул ближе. — Я видел тебя прежде, — сказал он глухо. — В тот день, когда земля стонала от огня. Ты стояла в пепле… и смотрела прямо в меня. Лиса подняла глаза — удивлённые, растерянные. — Ты… помнишь?.. Айвен кивнул. — Помню слишком ясно. Тогда я был мальчишкой — испуганным, но уже с мечом в руках. В том хаосе, среди криков и дыма, я увидел тебя — маленькую, в пламени, с глазами, что сияли, как ледяная вода. Я не знал, кто ты, но сердце остановилось. Я не смог отдать приказ… и с той минуты твой образ жил во мне, как свет, что не гаснет. Хлопец опустил взгляд, а потом, медленно подняв его вновь, посмотрел прямо в неё. — Когда я увидел тебя сегодня, во дворе под яблоней… всё во мне оборвалось. Время будто вернулось. Я узнал тебя сразу — хоть разум и пытался отрицать. Та же тишина в глазах, тот же холодный блеск света… Я понял — это ты. И понял, что влюбился вновь, как тогда, только сильнее. Голос его стал мягче: — С тех пор я видел сотни лиц, но ни одно не тронуло душу. Ты — единственная, кого я запомнил не разумом, а сердцем. Улыбнувшись грустно, почти детски: — Теперь я знаю, что судьба не просто шутит. Она возвращает нас туда, где когда-то оставила недосказанное. Он взял её руку, лёгко, почти невесомо. — Лиса Фар Арнелио… Пусть прошлое будет пеплом, но из него может вырасти жизнь. Вернись со мной. Не как пленница, не как тень старого рода — как та, кого я ждал все эти годы, сам того не зная. Пусть кровь наших родов омрачена враждой, но я не позволю ей разлучить нас ныне. Мир слишком долго жил в ненависти. — Лиса Фар Арнелио, — произнёс он с почтением, — вернись со мною во дворец. Не как пленница, не как враг, но как равная. Пусть возродится твой род — под моей защитой, под нашим именем. Она стояла в оцепенении, губы дрожали, будто слова не желали покидать их. — Ты… зовёшь меня?.. — спросила она почти беззвучно. — Да, — ответил он. — Зову не ради долга, а ради сердца. В это мгновение за окнами снова поднялся ветер, и тот самый знак на стене вспыхнул мягким серебряным светом. Словно сама старая вера благословляла их союз — сына врага и последнюю из древнего рода, что уцелела вопреки всему.