Совиный дом. Около года назад

…Броситься, обнять, сказать, что эта икона всегда со мной, что я всё это время не мог его забыть, что всё, что я сейчас делаю, все те останки меня, которые ещё ходят, что-то говорят и рисуют и даже в ком-то пробуждают интерес, то, чему моя мать дарит свою любовь, — это всё он. Благодаря ему и картины, и одежда, и… …И я опять брал нож, надеясь заставить себя перестать его любить.       Цыганское предсказание не помогло подготовиться.       Андрей метался по тёмной спальне, сжимая кулаки и кусая губы, и золото в ушах звенело назойливым комариным писком. Сдёрнуть бы серьги, да хоть с мясом их выдрать, и швырнуть в стену, или в окно, или в зеркало, или броситься туда самому, распластавшись поверх тёмных обоев: так птица бьётся о прутья осточертевшей клетки. Да только поможет ли? Не дом, не комната были ему клетью — а что же тогда? Cобственная кожа, из которой нестерпимо захотелось вывернуться?       Он разжал кулаки, впился ногтями в запястья — сразу в оба, сложив руки в кощунственном подобии распятия. Изо всех своих сил впился, и пришла боль, расползлась огненными змейками — почти как тогда, девять лет назад, в ту последнюю ночь, но тогда это были его руки. Легче не стало, и это усугубило отчаяние: что же, теперь и последнее средство хранить подобие самообладания утратило силу? Андрей едва расцепил сведённые судорогой пальцы, подлетел к зеркалу и ударил — серебристая гладь выдержала, — а затем ещё, и по стеклу всё же поползли трещины, и вонзилась в рёбра ладоней новая боль. И, как и прежняя, не помогла.       «Он здесь, он здесь, он…»       Андрей услышал это от матери — невольно, адресатом тех слов был дядя, — и обеспокоенный голос всё ещё звучал в ушах. Точные слова ускользали, оставляя лишь смысл, лишь образ — ничуть за годы не потускневший, ничуть не позабытый, ничуть не… Андрей стиснул зубы и резко выдохнул, исколотая разбитым стеклом ладонь дёрнулась к карману. Скользнула внутрь и вцепилась в тёплое, привычное серебро иконы.       Подарок… кого? Наставника? Друга? Мучителя? Незнание терзало изнутри, но никогда вспышки гнева и неверия не касались иконы. Его оберега.       Взгляд метнулся к дверной задвижке — она не дрожала ночами уже семь лет, но Андрей всё ещё запирал её, верный прощальному напутствию алебастрового рыцаря. Уже не столько уберегаясь от Василиска, сколько цепляясь за сами слова, за отзвук голоса в памяти — будто, следуя давнему наказу, он мог ощутить… чуть больше рядом. Ведь такая тоска изводила все эти годы — без него. И откуда только брались силы, и воля, и само дыхание, когда всё памятное, драгоценное истончалось и ускользало? Лишь подаренная икона была зримой, ощутимой, настоящей. Андрей сжал её крепче и зажмурился.       «Он здесь».       Каков он теперь? Что за следы оставили на нём минувшие девять лет? Носит ли, как прежде, ту причёску, которой Андрей подражал, порой ненавидя себя за это? Огрубел ли, опалённый войной, алебастр бледных рук? Морщит ли он нос в улыбке — до боли в сердце памятная привычка, которую Андрей перенял и от которой не желал избавляться; ещё один осколок памяти, дорогой и невыносимый.       Что же страшнее: то, что сотворили с ним, или сама разлука?       Не проходило ни дня с того самого, проклятого, когда покрылись инеем розы, чтобы не изводила потаённая надежда: снова увидеть. Услышать. Завести разговор, прочесть в светлых глазах то, что помнилось с детства, увериться наверняка — не он, не он то был; и не сомневаться больше, никогда. Но что же станет — теперь? Что произойдёт, стоит им обоим наконец увидеть друг друга?       Что сделает он? А сам Андрей? Отшатнётся, бросится прочь — или навстречу; и зачем? Обнять, или ударить, или вцепиться в отвороты жилета, или выдохнуть вопрос — да только какой? Андрей едва сдержался, чтобы не замахнуться вновь на зеркало, и без того пострадавшее. Он не знал, что хуже: не видеть никогда или всё-таки увидеть; какой из двух вероятностей он жаждет острее.       Отчего же его так тянет к собственному мучителю?       Если, если мучителю… Плутать меж двух правд — той, что была всем известна, и той, что приходила во снах, — становилось невыносимее день ото дня. Андрей горько усмехнулся — мать пугалась подобной его улыбки — и потянулся к выпавшему из зеркала осколку. Пальцы ожалило острыми гранями.       «Не делай себе больно, пожалуйста…»       Как часто Андрей слышал эти слова: срывающимися с собственными выдохами, грезящимися бессонными ночами. Упрямо повторял их себе — или же эхо прошлого шептало его губами, и было то эхо негромким, едва слышным и не всегда способным… удержать. Ведь тот, кто на самом деле произнёс это, был слишком далеко. Но теперь слова как будто стали различимее; громче, яснее, настойчивее. Даже почудилось: кто-то стоит за спиной; давящее и желанное ощущение чужого присутствия сковывало, обволакивало… останавливало. И дарило что-то ещё.       Осколки — уже несколько, словно обратившаяся кристаллами ртуть — блестели на полу, напомнив о ёлочных игрушках; о картинах, которые Андрей оживил сверкающим крошевом. Что, если попробовать и зеркальное стекло тоже? Для дождя, что перемешивает небо с землёй в далёком Петербурге? Или для лика Луны, подобного тому, что лепили вместе когда-то? Или для… сабель. Андрей вздохнул: всё, всё на свете напоминало ему об одном. Всегда об одном. Он всё же отложил осколок, а затем поднял обратно, но не один, а сразу три, разглядывая их и размышляя.       Не делать себе больно. Сейчас — нет. Сейчас — лишь приоткрыть дверь из одного мира в другой, следуя подсказке из прошлого — тени незабвенного, тёплого, безнадёжно родного голоса. И, быть может, однажды…       Серьги качнулись в ушах, зазвенели растревоженным золотом. Зашептали тихо и очень нежно, напоминая:       «…Скоро вернётся на твою дорогу».       Его икона. Его — мучитель? Его… всё.       Андрей снова напишет — и украсит своим необычным и броским способом — ещё одну картину, или даже не одну; и каждый мазок краски, каждый осколок зеркала посвятится тому же человеку, кому и остальные, написанные прежде. Всегда — ему одному.       «Вернётся на твою дорогу…»       Андрей позволил тёплой, отчаянной надежде окутать себя, огладить и укрыть, как те самые руки в детстве.       «…Скоро вернётся…»       Вернётся. Пусть всё-таки вернётся.       И наконец исцелит израненное, расколотое надвое сердце.