Часть 1

Кокаинетка     Насквозь промокшая и осунувшаяся, еле перебирала ногами худая женская фигура, одетая в нарядное темное длинное платье с заниженной талией, сшитое по последним пискам моды Европы и покрытое блестками разного размера, но уже отжившее своё, судя по потрепанному виду изделия. Бывшая модница,  видимо, замерзнув, скрестила руки на груди и, сгорбившись, пыталась хоть как-то спасти себя от неминуемого окоченения, потирая худощавые плечи ладонями, спрятанными в черные перчатки. В суровую московскую осень на даме не было ни шубейки, ни дубленки — лишь бедная горжеточка едва прикрывала тонкую детскую шейку. На вид девице было лет двадцать пять, но явное изнеможение и худоба сильно старили ее. Видимая дрожь прошла по телу незнакомки, заставляя ту остановиться, схватившись за живот, и сесть на ближайшую лавочку Покровского бульвара, мрачного и безлюдного.    Кое-как доковыляв до ближайшей лавочки, девушка скромно села на краешек и в очередной раз содрогнулась. Однако причиной спазмов дамы было вовсе не обморожение — нет, истинный смысл дрожи дамы крылся немного глубже чем в обычном дискомфорте. Тонкие руки в перчатках нервно тряслись и не могли удержать ровным счетом ничего — даже самую легкую сигаретку. Незнакомка не спускала с них глаз, с трудом концентрируя взгляд на витиеватых узорах темного кружева на руках. С огромным трудом напрягая мышцы, она достала из-за пазухи маленький атласный мешочек, в котором по обычаю хранила всякие безделушки: косметику, украшения и кругленькое зеркальце. Именно оно и интересовало страдалицу, все ещё озабоченную своим внешним видом. Достав заветный предмет и уперевшись в него взглядом, девушка постепенно стала открывать его. Она не строила никаких домыслов или догадок и не потому, что не хотела — дама просто не могла, так сильно был затуманен её разум болью и желанием вернуться в «лучший» мир. Отворив ящик Пандоры, незнакомка несколько секунд тупо глядела в центр зеркала, не в состоянии осознать увиденное. Из отражения в нее впивался пустой взгляд стеклянных глаз, чей цвет невозможно было опознать. На трупно-бледном лице проступили заметные морщины, вовсе не соответствовавшие паспортному возрасту девушки, вместе с непонятными язвочками, зудящими и никак не заживающими. Губы превратились в одну сплошную линию, кое-как накрашенную ярко-красной помадой, уже размазанной по заострившемуся подбородку и правой щеке, точнее впадинке, оставшейся на её прежнем месте, а под подведенными глазами залегла тень усталости.    Не в состоянии поверить в ужасающее отражение зеркала, незнакомка прикоснулась рукой к исхудавшей щеке, чувствуя фалангами пальцев каждую косточку, проступающую через бледную кожу. Ошарашено глядя в бездонные, неестественно расширенные зрачки, страдалица сначала хмыкнула, не показывая абсолютно никаких эмоций, но по прошествии ещё нескольких секунд лицо девушки исказил острый оскал, будто разрезавший ее рот и продливший уголки её губ, между тонкими бровями-ниточками образовался рой складочек различной длины и размера, а глаза непонятного цвета сузились, формируя тонкие морщинки по их краям. Слёзы хлынули сильным потоком по бледным щекам, смывая итак плохо сохранившейся убранство лица. Стыд вместе с физической болью пробивали хрупкое тельце, согнувшееся пополам, волнами дрожи и спазмов. Худощавые руки девушки рванулись в лицу, будто бы желая скрыть его от мира или вообще стереть ужаснувший её вид. Впившись ногтями в лицо, девица ревела, их последних сил вытягивая из себя хоть какие-то звуки: стоны, всхлипы и покрики. Тело ломалось под натиском агонии, вот-вот готовой настигнуть страдалицу,  голова гудела, переполненная невнятным бредом и примитивными желаниями, смешанными между собой. Ей хотелось всего и сразу: хорошо поесть, избавившись от постоянного чувства тошноты, выспаться, а после понежиться в теплой постели, и, конечно же, снова вернуться в мир сказки и удовольствия.    — Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка, — донесся откуда-то сверху бархатный мужской голос. — Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?    На миг перестав плакать, девушка подняла голову, устремив взгляд усталых глаз на незнакомца. Тот, вальяжно опершись о фонарный столб, освещающий округу, смотрел на девицу исподлобья. Желая увидеть лицо пришельца, бедняжка попыталась сконцентрировать свой взгляд на нем, но образ оставался неизменно неизведанным. Единственная вещь, отпечатавшаяся в её подсознании, кажется, на годы вперед, — янтарно-желтые глаза, впившиеся в девушку цепким взглядом зверя, выследившего свою добычу. По спине девицы пробежал табун мурашек, ухудшающий состояние страдалицы в разы, окутывая её туманом страха. Несмотря на то что взгляд зверя заставлял кровь стынуть в жилах, одежда мужчины выглядела вполне прилично: идеально выглаженный костюм-тройка, элегантная трость в руках, кисти которых скрылись от взгляда людей под кожаными перчатками, и шляпка-котелок, как признак истинного аристократизма.   — Товарищ, прошу прощения… — тихо ответила девушка, устало глядя на незнакомца.    — «Товарищ»… Жалкая попытка уравнять мужчин и женщин, пожилых и детей, бедных и богатых… — с раздражением заметил мужчина, сверкнув глазами. — Желая сравнять гору и низменность, красные превратили граждан в  бесполую, безвозрастную, бесклассовую серую массу, видящую смысл жизни только в служении коммунизму. — последнее слово он выплюнул с таким презрением, будто говорил о грязи. — Они стерли людскую индивидуальность и разнообразие, существовавших среди «барышень» и «сударей», но не среди «товарищей».    — Прошу прощения, тов…— осеклась девица, явно мучаясь от болей в животе, согнувшись еще сильнее. — Сударь… Вам что-то нужно?    — Месье, деточка, меня зовут месье Анж-Дешу! — проигнорировав заданный вопрос, ответил мужчина, и страдалица заметила, как очертания губ изменились острым оскалом.    — Что вам нужно от меня, месье Анж-Дешу? — девица искренне не понимала, почему к ней пристал этот человек непонятного возраста. Весь физический дискомфорт отображался на её лице, девушка щурилась и с трудом смотрела на собеседника, уже сильно раздражавшего её. Стыд за ничтожное отражение зеркала всё ещё обуревал девицу, никак не желающую признавать печальную правду, а надменное отношение и придирчивость новоявленного белого педанта только усугубляли обстоятельства. Страдалица искренне не понимала, почему этот странный интеллигент, говоривший с явным нездешним акцентом, неподдающемуся опознанию по территориальному принципу, но при этом очень знакомым, пристал к ней, падшей женщине, развалившейся на скамейке и льющей слёзы по своей былой жизни и красоте.    — Мне нужно немного, деточка: только вы. — спокойным, будто разговаривая о погоде, тоном сказал Анж-Дешу.    — Что, простите…— поперхнулась воздухом, застрявшим в глотке, девушка, недоумевающе взглянув на безмятежного мужчину.   — Ваша история, мадмуазель! — заверил девицу преспокойный месье, сохраняя улыбку Чеширского кота на лице и сверкая зловещими, но в то же время завораживающим глазами. — То, кем вы были, и кем вы стали! Как вы пришли из отчего дома на эту лавочку?    — Зачем вам это, месье? — искренне не понимала девица, хотевшая уже побыстрее распрощаться с нежданным гостем и продолжить страдать в одиночестве.    — Я питаю слабость к детям, калекам, женщинам и поломанным вещам. — Анж-Дешу ничуть не смутился наглому вопросу дамы и сохранял ровный тон голоса. — А вы, деточка, объединяете в себе все четыре понятия.    — По-вашему, месье, я калека? — Характеристика нового знакомого крайне возмутила её, но недоумение то было фальшивым — у страдалицы не было сил испытывать подлинных, человеческих эмоций.    — Именно. Вас, мадам, как и вам подобных, покалечила нынешняя мода, пошлая и беспощадная. — Последние слова вонзились в исхудавшее, жалкое тельце словно тысячи стрел. Людям нравится быть особенными ровно до того момента, как их особенность становится изъяном, унижающим их. — Так что, деточка, начнем с вашего имени. Как Вас зовут?    Девица снова подняла взгляд усталых глаз на пришельца, явившегося и свалившегося на её дурную голову. Ей не хотелось иметь ничего общего с этим странным, старомодным «месье», как он просил обращаться к себе. К тому же, затуманенный взор никак не мог распознать расплывчатый образ Анж-Дешу, остававшегося безликим желтоглазым «оно» в костюме. Но имелись ли, в принципе, у девушки какие-то обычные, присущие всем людям желания, как обнять любимого человека или полакомиться сладостью? Разве что жажда возвращения обратно в тот неосязаемый мир наслаждения и облегчения от бремени мира реального. Только вот между статусами «желанно» и «достигнуто» простиралась преграда, звенящая, блестящая и не имеющаяся у страдалицы, но вот у Анж-Дешу, прилично одетого и на вид интеллигентного мужчины, лишняя копеечка явно была. В помутненном сознании девицы образовалась, на удивление, вполне ясная мысль: сблизиться с незнакомцем, разжалобить его, а после соблазнить и получить заветные бумажки в худощавые ручки.  Поэтому, напрягая все подвластные ей актерские способности, она страдальчески свела бровки начала свое повествование:    — Всю жизнь меня звали Грушенькой Ерофеевой, а моя маменька, Ксения Андреевна, когда сильно злилась, называла  Агриппинкой. Но это происходило не часто — детей у них с папенькой, Федором Ефимовичем, было шестеро, две девочки и четверо мальчишек, поэтому уследить за всеми им не удавалось. Жили мы небогато, но и не бедствовали. На столе всегда была еда, мы всегда были одеты, но от каких-либо излишеств приходилось отказываться, на что папенька вечно бичевал, вспоминая далекие времена, когда были они зажиточным купеческим семейством, а не «восемью объедками былого богатства». Он, в принципе, часто ворчал: то суп маменька пересолит, то сюртук порвется, то сестрица денег на новое платье попросит. Его недовольство было сразу понятно по его выражению лица: губы собраны трубочку, нос сморщен, брови нахмурены, а в седой голове готова очередная тирада. В порыве ярости папенька часто мог сболтнуть лишнего, но маменька все терпела, смиренно выслушивая. Мы с сестрой, Настенькой, часто спрашивали её, почему же она все это терпит? А мама отвечала: «Люблю я вашего отца, девочки. Терпеть нужно, так любовь крепче становится». А я искренне её не понимала, ведь зачем любить, если тебе это тебе доставляет боль. — Воспоминания о семье и давно забытом быте давались ей тяжело. Агриппина с огромным усилием вытягивала из паутины памяти оборванные моменты из былой хроники. Ведь если обычная болезнь лишает человека силы физической, то недуг наслаждений разрушает ещё и тонус разума. Сейчас даже самые простые действия, требовавшие хоть какой-то умственной нагрузки, давались Ерофеевой с огромным трудом, заставляя лицо, похожее больше на восковую маску, обожженную огнем несколько раз, искажаться в страшнейших муках. — Может, от этого она и умерла? После празднования моих семнадцатых именин маменька стала будто бы угасать… День за днем она становилась все слабее и слабее, пока вовсе не слегла в постель, а позже и в сырую землю. Я как сейчас помню запах керосиновой лампы, стоявшей около постели мамá, и надрывающий горло кашель. — На мгновение ладно закрыла глаза, и, показалось, что на восковой маске наконец проявился проблеск понятной человеческой эмоции — горечи, но он тут же рассеялся, сменившись судорогой боли, снова поразившей никчемное тельце. Сквозь сжатые зубы и зажмуренные глаза Грушенька продолжила свой рассказ:    — После гибели маменьки папенька запил. Он пил и пил, а денег становилось всё меньше и меньше. И чтобы накопить хоть на что-то, я пошла петь на улицах города. Проходили дни за днём, деньги появлялись, но не задерживались: то младшие брали без спроса, то пьяный отец отбирал, поколачивая меня и сестренку, продававшую вышивку и вязанные чулки. В один из зимних дней ко мне, околевшей и дрожавшей, подошла элегантная дама средних лет в шикарной шубе и чудаковатой шляпе. Она посмотрела на меня презренно насмешливо и, ухмыльнувшись, пригласила стать её ученицей. Оказалась Мария Прохоровна знаменитой актрисой и основательницей своего собственного театра, куда и позвала служить. Каждый день я приходила к ней в квартиру на Василевском острове, подаренную ей одним из поклонников, заседавшим тогда в временном правительстве. После занятий она угощала меня пряниками и чаем, мы много разговаривали о жизни, Мария Прохоровна давала мне советы и много шутила. — Измученное лицо растянулось в доброй улыбке, какой обычно приветствует ребенок маму, или молодые дамы встречают детенышей животных, котят или даже слонят. Грушенька как будто проглотила вкусную конфету и запила сладким чаем — облегчение и, на удивление, спокойствие растеклись по телу девушки, будто даруя той утешение. Ведь правда бывает такое, что лишь одно воспоминание безгорестных лет дарует мнимое, иллюзионное чувство безопасности.  — Я многому научилась у нее: и в актерском плане, и в бытовом. И тогда Мария Прохоровна казалась мне самым мудрым человеком в моей жизни, а может она и осталась им. Вскоре, через несколько месяцев таких встреч, у меня получилось пробиться на сцену, дебютируя в «Тартюфе» в роли Дорины, а еще через некоторое время я стала получать и главные роли…    — Но что произошло с вами, деточка? — прервал монолог Ерофеевой Анж-Дешу, глядя на нее янтарными глазами, будто впитывая в себя каждый звук, издаваемый страдалицей. — Ведь люди просто так не заболевают вашем недугом: всегда есть предпосылки и причины.   Агриппина на секунду задумалась, снова нахмурив тонкие бровки-ниточки, и потупила взгляд, снова устремившейся между худых пальцев. По прошествии нескольких секунд девица подняла взор усталых глаз на месье, подозрительно прищурившись, пытаясь все-таки распознать его лицо, но, в очередной раз потерпев неудачу, наконец-то ответила:    — А любовь считается предпосылкой? То, когда ты жить не можешь без человека и каждый вздох делаешь ради него, когда стремишься каждый миг разделить с ним, когда рядом с ним тебе хорошо, а в разлуке, наоборот, тошно.  — Грушенька твердила с таким надрывом и безумием в голосе и взгляде, что можно было подумать о сумасшествии девицы. Умиротворение и покой в существе Ерофеевой сменились ничем не прикрытым бредом: по её жалкому тельцу прошлась болезненная судорога, заставляющая маску спокойствия смениться страдальческой гримасой, иссохшие пальцы впились в изможденную грудь, став похожими на искривленные ветви старой ивы, нависшей на буйным ручьем, ранее добрая улыбка превратилась в отчаянный оскал, почти разрезавший от уха до уха лицо на две половины, а глаза, бывшие пару секунд назад усталыми, но безмятежными, налились яростью и ничем не сдерживаемым бешенством.   -- Любовь… Как много невинных душ погубили эти пять букв, а цена-то чаще всего была неоправданно завышенной. Сколько смельчаков, бросивших вызов судьбе, я повидал за всю свою жизнь, а сколько отчаявшихся барышень, рыдавших навзрыд прямо как вы. Но самое интересное, что никто из них: ни отважные авантюристы, ни страдающие дамы не добивались своих целей и шли по пути предназначения, против которого они так боролись. – Месье Анж-Дешу, как ни в чем не бывало, сохранял непоколебимое выражение лица, будто перед ним не содрогалась в агонии никакая девица, а продолжал свой расспрос, словно желая выведать у Ерофеевой всю правду о ней. – Только ваш случай – это вовсе не любовь. Одержимость – вот, что это! Я ни в коем случае не превозношу любовь на первое место, как делают это похожие как две капли воды поэты-однодневки, ведь по природе своей любовь – это слабость, физическая и моральная, это готовность подстраиваться под рамки кого-то другого, что я считаю абсолютным унижением. Но вот безумная зависимость, испытываемая вами, не то чтобы хуже – она страшнее. Какой ужас – существование ради другого человека, стремление слиться с ним воедино, отсутствие собственного цельного сознания, не находящегося под чьим-либо влиянием, желание следовать за ним попятам. Именно в  этом и заключается вся жуть одержимости.   На удивление, монолог мужчины подействовал на страдалицу лечебно: она отошла от прежне пытающего ее приступа и снова отстраненно смотрела куда-то в руки, ныне расслабленные и покоящиеся на костлявых коленях. Доведя мысль до конца, месье снова обратил взгляд янтарных глаз на девушку, и, скрестив руки на груди, стал выжидающе рассматривать ту. Ответная реакция Грушеньки не заставила себя ждать: она выдохнула, стараясь снять напряжение в теле, ослабленном и не подвластном ей, и тихим голосом начала новое повествование:   -- Может я вовсе и не любила Марселя. – Неловкая улыбка исказила мученическую маску, предавая таким образом немного человечности и искренности будто восковому лицу девушки. – То есть Мишу. Мы с ним познакомились на одном из поэтических вечеров, устраиваемых Марией Прохоровной, тогда он выступал со своими стихотворениями, написанными под его излюбленным псевдонимом Марсель Фордо, хотя на деле его звали Михаил Фролов. – Имя бывшего возлюбленного отдавало сладкой горечью на языке и знакомой болью в сердце. Чем больше воспоминаний Ерофеева вытягивала из затуманенного разума, тем сильнее обострялись ее внутренние, никому не ведомые и давно забытые вопросы, возникшие еще тогда, на перекрестке судеб, и не имевшие сейчас никакого значения. – Я уже не помню, как именно наши пути сошлись, но это произошло и стало той самой точкой отсчета. Мы как будто искали друг друга тысячи лет, а при первой же встрече сошли с ума. Мы говорили обо всем на свете: о дорогах и о поэзии, о животных и о моде, о нравственности и о блуде. Он восхищался моей игрой на сцене, а я зачитывалась его стихами. Мы строили планы на будущее, а Миша хотел идти к моему отцу и просить разрешения на свадьбу. Правда Мария Прохоровна была крайнем недовольна Марселем, называя его «ненадежным и больно недальновидным», а я плевала на ее слова и снова уходила к Мише. – Агриппина нахмурилась, явно обдумывая сказанные только что слова, будто проверяя их на подлинность. В ее мутном сознание каждую секунду мелькала новая мысль, исчезавшая в то же мгновение, что и появилась. – Может быть, она и была права, да вот только тогда, на распутье, я сделала выбор: быть с Марселем. И чем ближе мы становились, тем ярче становился один его изъян: пристрастие к «белой пудре», если вы понимаете, о чем я говорю. Мы много ругались и ссорились из-за его страсти к сему порошку. Миша настойчиво предлагал и мне попробовать, но я каждый раз отказывалась, после чего все повторялось по кругу. Но в один день я согласилась… -- В этот момент Груша резко остановилась, уставший взгляд заледенел, а губы растянулись в одну сплошную линию. – Папенька умер, и жизнь моя рухнула в тот миг. В кутерьме любви и славы я вовсе забыла о семье, столь близкой, но в то же время беспомощной. Хоть папа последние несколько лет своей жизни не выходил из запоя, он оставался моим родителем, тем, кто воспитал и вырастил меня. В горе своем я была безутешна, и тут появился Миша с его «чудодейственным средством», и я повелась. Три дня – первая дорожка, семь дней – вторая, сорок дней – третья, а дальше я уже не видела ничего кроме белых песчинок и следовавшего после них наслаждения. – Стеклянные глаза Ерофеевой намокли, а брови-ниточки взлетели вверх, превращая бледный лоб в многослойную гармошку. Всё горе девицы отобразилось в гармонии тела её, окончательно сломавшегося и растоптанного бременем судьбы страдалицы. —  А что было дальше, я уж и не вспомню… Мы как-то стали жить вместе с Мишей, я поссорилась с Марией Прохоровной, и занятия прекратились, Марсель познакомил меня с компанией, практиковавших то же лечение, что и он, а после всё смешалось в единый отвар наслаждения и смутной реальности. Через некоторое время такой жизни меня выгнали из труппы за неявку на репетиции, и прежний уклад моих дней окончательно канул в лету. Лица людей вокруг слились в один лик ужасающего чудовища, нависшего надо мной и мучащего меня осуждающим взглядом. Все стало мне безразлично: погода и новые порядки, мода в одежде и течения в литературе, а об отношениях с Марселем я и вовсе говорить не хочу… Просто в какой-то момент он пропал, исправился, будто и не существовал, а я и не заметила… — Слёзы горошинами пошли по впалым восковым щекам, проводя мутно-серые ручьи вдоль изможденного лица. Последовавшую речь распознать было практически невозможно:  слова разбивались всхлипами на слоги, а после и вовсе заменились скулежем, превратившись в сплошной плач. Боль снова пробила дрожью по телу девицы, будто не давая забыть, кто она теперь. Худощавые руки в перчатках потянулись к лицу страдалицы, будто стремились скрыть обнажившуюся душу, спрятанную ранее под слоем воска и пудры. Весь мир вокруг Грушеньки сузился до этой бедной, треклятой скамеечки, ставшей полем боя, разразившегося между девицей и прошлым. Звуки города, до этого беспрерывно дававшие о себе знать, замолкли, перекрытые сердцебиением, глухим гулом отдававшимся в ушах. Жалкое тело девицы будто бы накрыли невидимой шалью, отстраняющей от всего остального мира и защищающей от него.  Однако сквозь неосязаемую преграду, окружившую Ерофееву со всех стороной, чрез натянутый, плотный пузырь пробилась фраза, отрезвившая и сбросившая дурман трагедии:  — Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка. — невидимая дымка над лавочкой рассеялась под тяжестью мужской фигуры, нависшей коршуном над Грушенькой. Месье никак не трогал страдалицу, не говорил ей ни слова, но лишь один взгляд янтарных глаз был в состоянии разрушить неуловимую защиту девицы. — Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.  В то же мгновение рыдания Ерофеевой, резко вернувшей трезвый, но испорченный слабостью её разум, куда так вовремя вернулась мысль, изначально побудившая девушку заговорить о своем жизненном пути, приведшем ее сюда, прекратились. Непонятная, невероятная сила наполнила тельце страдалицы, попытавшейся вспомнить «женские уроки» Марии Прохоровны, утверждавшей, что «даже самый жуткий крокодил может очаровать любого мужчину, прикинувшись беззащитной ланью и дав тому почувствовать себя героем». Пойдя по проверенной дороге, Грушенька встала со скамейки и, обратив взгляд все еще заплаканных глаз на месье, подошла к нему, все такому же далекому и непреклонному как айсберг. Положив ладонь, исхудавшую и костлявую, на грудь Анж-Дешу, она слегка наклонила голову вбок и заговорила, стараясь напрячь все свои актерские способности:   -- Я не знаю, что мне теперь делать. Денег совсем не осталось, а Александра Степановна, старая женщина, у которой я снимала квартирку, выгнала меня, а Настя не пустила в родительский дом, обозвав «предательницей». – Хоть Агриппина сейчас и играла роль брошенной бедняжки, последние слова отдавали горечью на языке, будучи правдой. Ведь когда она заявилась в отчий дом, прося о помощи, Настенька, резко повзрослевшая и взявшая на себя воспитание младших, отчитала ее и велела уйти с глаз долой, -- это был удар под дых, разрушивший последнюю надежду Ерофеевой на теплый кров. – Но я знаю, как вы можете мне помочь. – Наигранно страдальческий взгляд впился в мужчину, стоявшего как ни в чем не бывало на прежнем месте. Однако реакции Анж-Дешу она все-таки добилась: брови месье взлетели на лоб, а губы украсила насмешливая ухмылка.   -- Я? – переспросил он, подавляя смех, готовый вот-вот вырваться наружу и дать звонкую унизительную пощечину Грушеньке. Мужчина как будто не воспринимал ее последний монолог всерьез, будто он мог прочувствовать ее ложь еще на этапе зарождения мысли и обрубать на корню любые попытки подобраться уже к его сознанию. Ведь и вправду всего за несколько минут Анж-Дешу сумел выудить из девицы всю ее историю, и логично, что следующим шагом его стало бы использование Ерофеевой в свою пользу. Да вот только месье так и остался в роли наблюдателя, будто вовсе не собирался ни сочувствовать, ни насмехаться над страдалицей, а его улыбка казалась насмешливой наоборот из-за его позиции зрителя в этой истории, будто таких как Грушенька он семь раз на дню встречает. – И как же я могу вам помочь, деточка?   -- А как мужчина может помочь такой падшей женщине как я? – сии слова отдались эхом такой пошлости и ничем не прикрытой похабности, что можно было заметить, как мышцы на ранее монолитно неподвижном лице мужчины на секунду содрогнулись, став мимолетной слабостью непоколебимого титана, а после снова приняли прежнее положение. Отношение Анж-Дешу к самой девушке будто бы моментально изменилось: взгляд янтарных глаз блеснуло что-то похожее на разочарование, хотя вряд ли Грушенька это заметила. Ведь, желая достичь своей цели, большинство из нас не замечают элементарных изменений погоды, что уж говорить о моментных переменах в чьем-то настроении.    -- Боюсь, что в этом деле, мадмуазель, я вам не помощник. – месье вежливо улыбнулся и, сняв с себя старомодную шляпу, поклонился девице, будто желая скорее покинуть ее. – А я, милая, откланяюсь.– он сделал шаг назад и развернулся, эффектно вернув шляпку на ее законное место. С необычайной легкостью и свободой в движениях мужская фигура стала в размеренном темпе отдаляться от скамейки и всех событий, разыгравшихся в темном бульваре Москвы, будто несколькими минутами ранее никакая страдалица, ныне брошенная им самим, не изливала ему душу,    Гнев начал закипать в жилах Грушеньки, обозлившейся на весь мир и оскорбленной всего парой людей, но по ощущениям целым человечеством, а обида, спрятанная и зарытая когда-то давно в душе девицы, еще чуть-чуть и вырвалась бы из впалой груди. Костлявые руки с такой силой сжались в кулаки, что можно было заметить, как худые костяшки побелели, если бы не причудливые кружевные перчатки, прятавшие кисти от общественного взора. Восковая маска бледно-серого цвета побагровела, а вены на лбу вздулись и стали похожими на красную паутинку, тоненькими веточками распространялись по всей плоскости. Ненависть и обида с каждой секундой все большей и большей волной накрывали её, затмевая глаза Ерофеевой чистой, природной злобой. Желание остановить, развернуть Анж-Дешу и дать ему хлесткую пощечину за то, что он заставил её снова пережить все муки прошлого, страдать с новой силой и не получить ничего взамен: ни материального, ни духовного. В тонкой шее сформировался клубок воздуха, голоса и негодования, готовый вот-вот вырваться из горла и догнать месье.  — Так вы, мужчины, всегда и поступаете! — Крик, душераздирающий и наполненный всей болью и обидой, испытываемых когда-либо Грушенькой, стремительным потоком полился вслед мужчине и все же смог остановить того. — Находите себе доверчивую дуру, располагаете к себе, узнаете все самые сокровенные тайны и буквально пробираетесь в самую глубину души женской, а после растаптываете этих самых женщин и оставляете ни с чем! В этом вся ваша природа, трусливая и подлая! Я не знаю ни одной женщины, кому бы мужчины никак в жизни не насолили: моя маменька, Мария Прохоровна да даже я! Сначала Марсель, а теперь и вы испиваете меня до дна, а после бросаете!    Месье приостановился и, развернувшись не менее эффектно чем собирался покинуть Ерофееву, будто шпагой проткнул никчемное тело девицы взглядом янтарных глаз, предзнаменовав ее скорое поражение. Резким, почти молниеносным движением он сорвался с места и направился к страдалице, еще не понимавшей и наслаждающейся тем мимолетным триумфом, забравшим все ее силы и упорство несколькими секундами ранее. Не сбавляя темпа ходьбы, Анж-Дешу продолжил свой короткий путь, мимоходом начав уже свою речь:   -- Уж в чем меня и можно обвинить, так уж точно не в грехах всего мужского рода, деточка. Хотя для вас же самое главное – найти одного виновного, на которого можно будет повесить все свои собственные ошибки и промахи. Лишь бы только остаться белой и пушистой, лишь бы только не брать на себя ответственность за свои же действия, вызывающие много вопросов. Разве после того, что ваш папенька творил с вашей матушкой, вы не должны были возненавидеть его и всех мужчин с ним в придачу. Но вы поступаете абсолютно противоположным образом и вверяете свою жизнь и сердце чуть ли не каждому встречному! Я ни в коем случае сейчас не оправдываю мужчин, они никогда не вызывали у меня ни умиления, ни жалости в отличие от женщин, но все же не находите вы хоть капельки своей вины в том, что с вами случилось? – Страдалица моргнуть даже не успела, как довольно размеренным шагом с той же грацией и ловкостью в движениях Анж-Дешу сумел оказаться на своем прежнем месте на расстоянии вытянутой руки от нее или даже ближе… И только тогда она снова смогла прочувствовать на себе тот самый взгляд янтарных глаз, способный расплавить под своей силой даже  вольфрам, что говорить уж о жалкой Грушеньке. Больнее невидимого ожога вездесущего взора горели лишь слова самого месье, сказанные ей и будто бы высеченные на всем существе девицы плетью, используемой во время пыток и допросов осужденных. Правда вот никакой судья приговор не выносил Ерофеевой — она своими же руками наделила этой возможностью мужчину, знакомого с ней от силы меньше часа. Он был и судьей, и прокурором, и адвокатом. Она — его делом. В одном простом предложении Анж-Дешу, точно орудуя словом как хирург скальпелем, успевал обвинить, попытаться защитить и всё же распять Агриппину. А она лишь наблюдала за безошибочными и точными надрезами лезвия, будто не чувствуя как кромсают и изничтожают её тело, а вместе с ним и честь с достоинством. Хотя ранее судьба сих «драгоценностей женщины», как говорила Мария Прохоровна, Ерофееву не очень-то волновала, раз уж в любой удобный случай она пыталась разменять их на монету. Не только мастерством хирурга владел месье, но,  по всей видимости, и искусного оратора, умеющему добиться внимания публики, коей сегодня являлась Грушенька, ведь и сейчас мужской голос смог пробиться сквозь пузырь мыслей и раздумий девицы, снова завладевая ею:    — Каждый раз когда на горизонте появляется мужчин даже с самым сомнительным прошлым и отвратительным характером, вы не бежите от него, не оглядываясь, наоборот, вы встречаете этого героя нашего времени с распростертыми объятиями и душой. У вас никогда в вашей милой головушке не возникало такой идеи, как не идти на поводу у первого встречного, а всё же присмотреться и, в случае обнаружения не самых приятных подробностей, просто отойти и не трогать, м? Я могу понять казус с Марселем, первая любовь и так далее… Но количество остальных мужчин, почтивших вас своим вниманием  почти сразу после вашего расставания с горе-поэтом, непростительно и уже почти приближено к катастрофе. — Во взгляде янтарных глаз пробежала легкая шутливая искорка, не говорящая Грушеньке ровно столько же, сколько и острая ухмылка месье — ничего! А вот слова его вызвали вполне понятные, а, главное, видимые реакции девицы: восковое лицо раскраснелось, бровки-ниточки в знак недоумения сначала взлетели вверх, а после сошлись, образуя складочку между собой,  в то время как пересохшие губки, некогда милые и притягательные для мужского взгляда, превратились в одну сплошную линию, не свидетельствующую ничего другого, как искреннее недовольство Ерофеевой.    Та, униженная и оскорбленная словами Анж-Дешу, вознамерилась отстаивать свое честное имя или то, что от него осталось.  Она, разгоряченная малой яростью, наполнившей её от макушки и до пят, изготовилась начать целую тираду, доказывающий ее вечную верность Марселю и нетронутость руками других мужчин, однако смогла вымолвить лишь простое: «Каких мужчин?», то ли от телесной и моральной слабости, то ли от ненужности сих доказательств месье.    — Только вот мне не врите, деточка! В подобных вещах убеждайте своих обожателей, но не меня. — В этот раз голос мужчины отдавал легким флером сарказма и играл такой странной интонацией, свойственной близким подругам или старшим сестрам во время обсуждения кавалеров, а не таинственным незнакомцам с французскими именами и мистическим происхождением. — Я-то знаю, что такое с женщиной может сотворить лишь мужчина и, как правило, не один. — Окраска речи резко поменялась, снова став скорее уничижительной и приторно жалостливой, чем шутливой и более человечной, как было пару секунд назад. Анж-Дешу прошелся взглядом по фигуре Ерофеевой, будто делая полную оценку всего масштаба катастрофы, коснувшейся девушки, искренне напуганной немного больным энтузиазмом, присущим обычно молодым учебным в погоне за новым открытием и с каким сейчас мужчина изучал именно её. — Но сейчас не об этом, как бы я не любил бичевать мужчин, оставим это дело суфражисткам. Мне больше интересно спросить вас, деточка, знаете ли вы, что овладевает и управляет человеческим разумом лучше всякого гипноза и заклинаний? Опережу вас и сам отвечу на собственный вопрос: это идея! Представляете, сколько опрометчиво смелых и бессмысленных решений было принято в погоне за идеей, сколько дураков пыталось поймать молнию, а смельчаков ветер? Только вот ваша идея по природе своей отличается, она априори не здорова. Если желание крестоносцев «отчистить святую землю от неверных» и изначально несло под собой какую-то благую подоплеку, то ваше стремление снова ощутить те непередаваемые эффекты, полученные с помощью вашего самого верного друга, никогда не представлялось чем-то благостным. И вот ваша зависимость паразитом пробралась в ваше тело, а потом уже и в душу, и засела там, как то делают ленточные черви или глисты. И теперь, на первый взгляд, ваша воля вам самой не принадлежит, ведь власть над вами несет паразит, управляющий вашим сознанием будто кукловод марионеткой. Не вас я презираю, а паразита вашего, ведь вся ваша никчемность и низменность - это и есть он. — Казалось, что Анж-Дешу упивается данной ему возможностью говорить, смакуя каждый слог с наслаждением странника в пустыни, нашедшего оазис: его губы поглощали каждое слово будто это было какое-то лакомство, а глаза мертвой хваткой впились в фигурку Ерофеевой. Всем своим видом он, некогда располагающий и немногого чудной, а теперь  разгневанный и кое-как сдерживающий безумие, имеющиеся и хранящиеся у каждого человека в глубине души, показывал, что общество Грушеньки ему осточертело, а сейчас, после такое бесцеремонного нападения со стороны девицы, настало время расплаты, пугающей страдалицу до мурашек, хотя огонек надежды избежать рока всё ещё одиноко мерцал.    — Да кто вам право дал так говорить? — Последние силы Ерофеевой вырвались из иссохшего тельца протестным криком, свидетельствующим не о её победе, а о попытке защититься. — Кто вы вообще такой? Почему вы говорите о мужчинах в третьем лице? Почему носите эту дурацкую шляпу, которой больше лет чем Союзу? Кто же вы, наконец?    — Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. — Былое спокойствие вернулось Анж-Дешу так внезапно и резко, как если бы самый лютый шторм Тихого океана сменился непоколебимым штилем в одно мгновение. Легкая ухмылка окрасила лицо мужчины, разлившись белоснежным полумесяцем от уха до уха, а в янтарных глазах появился нездорово хитрый блеск. — Je m'appelle l'ange Déchu.    Сердце Агриппины пропустило несколько ударов, а после забилось с нечеловеческой скоростью, глаза расширились и забегали, больная, усталая грудь вздымалась при каждом вздохе, а страх обдал тело девицы холодным потом. Хоть разум Ерофеевой и был затуманен дымкой зависимости, осознание сказанного мужчиной пришло на ум девушке моментально благодаря прекрасному образованию, естественно включающему в свою программу «Фауста» и изучение французского языка. Только вот в этот раз они никак ей не помогли, а лишь ускорили неизбежное понимание происходившего: перед дней стоял сам Сатана. Почему-то она верила ему, таинственному и непредсказуемому, принимая каждое слово как данность. Сжав тонкие руки в кулаки, Грушенька попятилась назад, как делает то олененок при виде хищника, и издала что-то похожее на звук:    — Вы пришли покарать меня за мои грехи?    — Милочка, карает Бог, а лишь наблюдаю. — Чеширская улыбка оставалась нетронутой и все так же сияла лунным светом, а глаза становились все ярче и ярче. — Пока Бог велит людям не убивать, не красть и так далее, я бездействую, находя более интересным наблюдение за людьми чем хлопоты и вечные нравоучения. И знаете, почему люди следуют за мной по тропе «греха и разврата»? Сила моя вовсе не в даре убеждения, а в элементарной свободе, такой страшной церкви. Вы, люди, по своей природе очень упертые существа, и даже самого малохольного из вас будет невозможно как-либо надурить, если он не хочет быть обманутым. Вами движут идеи, а я даю пространство для их осуществления, будь они даже самыми сокровенными и богомерзкими. Я даю право выбора человеку, и последовавшее наказание или, наоборот, милость – лишь результат этого самого выбора, и в этом мое преимущество над Богом, вечно стремящимся вас закрепостить.   -- Тогда зачем вам я? – Повторила свой же вопрос, ранее звучавший в самом начале рокового диалога, Грушенька, или окончательно перестав понимать, что происходит вокруг,  или же, наоборот, полностью преисполнившись в познании. Она в этот миг стала похожа на маленького, жухленького мышонка, забившегося в пыльный угол старой квартиры, отчаявшись найти свою маму-крысу и спастись от когтистой лапы кота.    -- Вы, милочка, с самого начала вашего пути привлекли меня частотой неудач: каждый раз, когда вам давали шанс выбрать, вы почему-то всегда оставались в проигрыше. И я стал наблюдать за вашей милой фигуркой с неким больным интересом, не веря, что человек может так осознанно каждый раз наносить себе вред, а сегодня, еще раз услышав вашу историю, я лишь убедился в трагичности вашего случая. И лишь из жалости, мне не свойственной, я даю вам денег, которых хватит и на лакомые два грамма кокаина, и на веревку. Просто так.  – Анж-Дешу сделал шаг в сторону Ерофеевой и легким движением притянул к себе обе ее руки, после чего вложил в них несколько купюр. От него более не веяло враждебностью и безумием – он снова стал чудаковатым интеллигентом, встреченным ей в одном из бульваров Москвы. И отпустив ее ладони, он месье посмотрел прямо в заплаканные глаза Грушеньки и сказал:   -- Теперь, моя милая кокаинетка, лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой  и ступайте туда, где никто вас не спросит, кто вы.   Ошарашенная и остолбеневшая, Агриппина стояла с деньгами в руках, но никак не могла на них посмотреть – взгляд ее был прикован к блаженно спокойному лицу мужчины, снова ставшим обычным незнакомцем, гуляющим по улицам города. Лишь только через несколько долгих, почти вековых секунд она смогла опустить взгляд на банкноты. Такие легкие и будто бы невесомые, они играли сейчас решающую роль в ее жизни – с ними в кармане ее примут в любом заведении, а старые знакомые в одной квартирке чуть ли не расцелуют при встрече. И все это было у нее благодаря незнакомому мужчине, повстречавшимся ей ночью на улице и оказавшимся Сатаной, хотя будь он хоть принцем, хоть дворником, она все равно обязана была его отблагодарить. В своем благородном порыве Грушенька выпрямила спину и вернула взгляд на прежнее место, ожидая увидеть скучающего месье или хотя бы его силуэт, мирно покидающий ее общество. Однако с ней в очередной раз приключилась пренеприятнейшая и преудивительная оказия.   Месье Анж-Дешу испарился, будто никогда и не существовал.   Айседора Гемпель  август-ноябрь 2025