*****

Сердце моё не раз меня предавало. Верно твердят: «зла хуже, чем чувства нет». Чья-то любовь сияет огнём, как лалы; чья-то любовь, как звёзды, роняет свет. Ну а моя изодранная, больная кашляла кровью, выла щенком у ног: «всё, что имею, знаю, храню, желаю, всё — и себя — на твой положу порог!». Только мой идол, бог мой, чистейший образ был человеком добрым, но не святым. Так с губ слова слетели пинком под рёбра: «мне и вовеки будешь не нужен ты». Чья-то любовь сгорела бы, растворилась. Чья-то любовь утихла бы, отзвучав. Ну а моя всё верила в бога милость, будто забыла отблеск его меча. Будто не знала холода отторженья — псы лижут руки даже познавши хлыст. Но я всегда — всегда! — был всего лишь тенью, грязью пред тем, кто вечно пребудет чист. Сердце скулило, жалилось, выло, выло… После пожарищ, после тугой петли! Вот бы у этой твари пропали силы — мёртвое, коль не бьётся, то не болит. Годы сменялись, рушились королевства. Раз пусто место — кто-то его займёт. — Слышали ль вы, какие творятся зверства? Только узнаешь — стынет кровь, будто лёд! — Слышали ль вы, теперь их уже четыре — Бедствий, способных мир погрузить во мрак! Нет никого глупее в подлунном мире, чем и в посмертьи верный себе дурак. Нет никого нелепее и смешнее: лает и лает мёртвый брехливый пёс. Сердце не бьётся, но ему всё больнее. Дикое пламя светит сильнее звёзд. Ярче чем лалы зимний огонь смарагдов. Жжётся и жжётся — больше не потушить. Бог мой смотрел приветливее на гадов, веря наивно, что во мне нет души. Бог мой смотрел добрее на всех на свете, каждый раз сердце раня сильней моё. Вот оттого слова мои жалят плетью, гневом и злобой полнятся до краёв. Я так устал ложиться, как пёс под ноги, тихо скуля о верности и любви. Что же достань свой проклятый меч, мой бог, и если не любишь так хоть возненавидь.