Прими мои извинения, сестра предателя

Шёл снег, всё сильнее подвывал ветер, будто сообщая: скоро метель, надо бы домой! Домой… Можно ли было назвать то место домом? Место, где тебя никто не ждёт, более того, где тебя больше никогда не хотели бы видеть. Сейчас на улице было так свежо и морозно. Прямо как в ту ночь… Уже вечерело. В голове пролетали отрывками воспоминания о том, что было до и после его главной ошибки. Спустя десять лет он готов был признаться себе в том, что это была ошибка. Больше, чем просто ошибка. Это был конец той беззаботной жизни. Но вместе с этим ушли и та ветренная личность внутри него и его агрессия, озлобленность на весь мир. Теперь он злился только на себя. Да что уж там, он откровенно себя ненавидел, презирал. И сейчас он стоит, потупленно смотрит на темнеющий участок земли и ненавидит себя. Уличный фонарь, вероятно, специально установленный здесь близкими и родственниками, освещал надгробие. У него было полно времени, чтобы обвинить себя во всех бедах мира, чтобы черви ненависти к себе отравили его полностью. Но сейчас, смотреть на такое, до спазмирующей боли в груди знакомое имя было невыносимо тяжко. Эта боль и чувство вины пожирало, туманило разум, заставляла давиться промёрзшим воздухом от нехватки кислорода, а горло сжаться в судороге. Это что, сердце так болит? Хах, неужто оно действительно есть… — Здравствуй, Тоха. — И, что, это всё? После всего. просто стоять и молчать. Сейчас внутри него уже не было извергающегося вулкана отвращения и жалости к себе — всё отошло на задний план, когда он наконец-то произнёс хоть что-то, за всё то время, пока он тут стоял и молчал поджав хвост, не смея даже взглянуть на серое, мёртвое лицо, выгравированное на чёрном, как смола камне. Сейчас он чувствовал лишь тоску и обречённость. — Хреново выглядишь. — Шутка, обращённая в пустоту, отозвалась гулким эхом. Или может показалось? — Кхм… Прости. — Шёпотом. Он не уверен, за что именно он извинился, но что-то внутри орало, что если он извиняется за свой поступок, то нужно молить о прощении не так глупо и коротко. Точно не так… — Да, это точно. — Парень вздрогнул, когда услышал девичий, знакомый и уже менее детский голосок сзади, но обернуться побоялся. Он догадывался, кого мог увидеть там, поэтому страшился даже пошевелиться. Просто стоял, вперив взгляд в лицо его некогда знакомого товарища, его друга. Такое серое и безжизненное, холодное даже, как и камень, на котором оно изображено. — Боюсь, он тебе не ответит. — Послышался явно притворный вздох. — Или ты действительно рассчитываешь на взаимный интерес? — Сердце вновь сжалось, а глаза вдруг защипало. — Может, на забавный дружеский диалог? — Ветер будто подгонял её слова, чтобы он точно всё услышал, чтобы до него дошли эти колкости, чтобы ему снова было больно, достаточно больно. — Нет. Не в этот раз. — Голос из-за спины натянулся, стал звонче, будто ударился о кафель металлический нож. Парень же стоял неподвижно, как ледяная глыба, омываемая высоченными волнами, давящими на него со всех сторон, ещё немного и его накроет, он растает и сгинет, пустится ко дну под тяжестью девичьего взгляда, который он так пытается игнорировать. Тело отозвалось дрожью, когда он услышал шаги позади. Сначала он думал, что его мученица покинула это место, но ещё секунда и он всем нутром почувствовал её присутствие совсем рядом. Сбоку послышались сопение и тяжёлый вздох. Они стояли в тишине. Бок о бок. Та, кто была дороже всех для покойника, была для него тем самым светом, ради которого он жил. И он. Его убийца. Его друг. Его преданный во всех смыслах друг. — Ты ничего не скажешь? — Вопрос не был риторическим, но ответом была тишина. Молодой парень в потёртых трениках и надетой поверх спортивной кофты кожанке с узкими, уже короткими для него рукавами лишь косо взглянул на спутницу и туго, не без боли сглотнул. — Я не знаю, каким ты был раньше, но он говорил, что ты умеешь отвечать за свои действия. Не думала, что он мне так часто врал. — Не говори так. Блондинка посмотрела на него, нахмурив светлые брови. — Чего конкретно мне не говорить? Ох, прости, я наверное не права, да? — С каждым словом она ближе наклонялась к нему, повышая тон и уровень сарказма в вопросе. — Может, ты и не убийца вовсе? Ты только скажи, я образумлюсь и извинюсь перед тобой. — Он никогда не врал тебе. Без надобности. — Темноволосый всего-то слегка качнул головой, чтобы увидеть её резкую смену эмоций на лице. Она стояла в напряжённой позе, наклонившись к нему почти вплотную, сжимая одну руку в кулак, а в другой держа маленький букет морозников. Округлив глаза она недоуменно глядела на позднего гостя заброшенного кладбища с минуту. — Тебе то откуда знать. — Действительно, откуда ему было знать… Он просто знал. Видел лицо приятеля, когда тот мельком упоминал о своей сестре, всё время проводящей дома, заточённой в четырех стенах. С какой же улыбкой он вспоминал о ней на переменах, когда рисовал ей очередную зверушку или ящерицу. Почему он никогда не спрашивал у него про сестру? Ах да, ему было плевать. Откровенно всё равно на его семью и его проблемы. Можно ли было называть себя его другом? Тогда они были детьми… Да? Детьми, способными убить человека. Девочка подошла к могилке и присев на корточки аккуратно положила цветы рядом с двумя красными подвявшими георгинами, принесёнными парнем в спортивках, стоящем и глупо пялившемся себе под ноги. Рома проследил за её осторожными, но слегка нервными движениями, попытками убрать старые завявшие букеты с цветами и конфетами в целлофане, расчистить место от снега для своих. Она конечно же изменилась, это нельзя было не уловить в её потускневшем взгляде и режущем сталью голосе. Теперь чувство вины перед ней стало соразмерным чувству вины перед одноклассником. Потому он молча присел на одно колено рядом с ней, вовсе не беспокоясь за промокшие от снега штаны и начал голыми, побитыми руками расчищать отпалированную каменную плиту от снега и тонкой корки льда, ещё больше травмируя еле зажившие раны на костяшках пальцев. Оля ничего не ответила на его жест, даже не посмотрела в его сторону. Положив свой букет на расчищенное поле она встала, отряхивая своё пальтишко от невидимых снежинок. — Мне жаль, Оль. — Голос дрогнул, но блондинка не обратила на это внимания. Лишь, как каменная статуя со скрежетом повернула голову в сторону убийцы своего брата и посмотрела на него в упор, пытаясь поймать его взгляд, заглянуть ему в глаза, чтобы увидеть хотя бы малую часть той боли, которую она испытывала на протяжении всех этих десяти с лишним лет и испытывает до сих пор. Но тот не осмелился бросить на неё свой взор и попросить у неё прощения за всё, что сделал с ней. За всё, что сделал с ним. — Трус. — Вердикт прозвучал тихо, но жёстко, будто ударили по голове битой. — Я надеялась всё это время, что тебе хотя бы немного больно, что тебе также плохо, как и мне, а может даже хуже, но теперь я вижу, что терзания души тебе не страшны. У тебя нет сердца, Рома Пятифанов, ты будешь жить с клеймом убийцы, с ним и умрёшь. — Каждое слово резало, терзало, выворачивало наизнанку. Хотелось закричать ей в лицо, что это не так, что он погряз в самобичеваниях и обвинениях, что он, как и она боролся с этой пожирающей злостью и гудящей болью. Желание рассказать о той ночи, когда он хотел отправиться в ад, заслуженное для него место, как резал себя и резал, своим же ножом, где уже успела засохнуть, покрывшись коркой кровь его бывшего друга, рвалось наружу. Как лёжа на больничной койке в отделении, весь перевязанный он сожалел о том, что не умер, сожалел обо всём, что натворил. Хотелось кричать об этом ей прямо в лицо, хотелось просто кричать, но он понимал, что просто не имеет на это право. Что это будет очередной самообман и оправдание себя, своих действий. Всё это заслуженно. Каждое грёбанное слово, вылетающее из её уст. — Хах, это что, слёзы? — Он сам не заметил, как мир закрыла пелена скорби и вины перед его другом, перед семьёй усопшего и его близкими, перед Полиной, Бяшей, одноклассниками и своими родителями. Теперь он изгой, и он это заслужил. Он обречённо закрыл глаза, рвано выдохнув клуб пара в морозный воздух и безвольно склонив голову вниз. — Ты… Не можешь… — Её голос оборвался посередине предложения, раздался всхлип. Она закрыла лицо ладонями и судорожно заплакала, борясь с истерикой и неуправляемыми слезами, что уже вовсю текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, вмиг подмерзающие на холоде. Подойдя к девочке-подростку Рома обнял её за плечи, прижимая к себе. Та не сопротивлялась. Наверное ей действительно не хватало поддержки от родителей, те и сами погрязли в вечной апатии и тоске по родному сыну. И друзья у неё здесь так и не появились… Их семья стала отшельниками и единственное, что они слышали от людей из посёлка — вечные вопросы о самочувствии и бесполезные, абсолютно неискренние соболезнования. Страшно было подумать, что творилось в доме Петровых. Каково Оле было взрослеть в таких условиях, без старшего брата? Без его наставлений и заботы? Ещё сильнее прижав девочку к себе, он погладил её по белоснежным волосам на макушке. Она была без шапки. Антон бы точно отругал её за это. Невольно на губах появилась улыбка и больше ни секунды не раздумывая Ромка стянул с себя старую чёрную шапку, которую никогда не носил по назначению и, отойдя от заплаканной Оли со всей заботой и осторожностью надел на неё. Та странно посмотрела на него, в глазах читался немой вопрос. Парень упал на колени перед ней и посмотрел на неё. Слёзы накатили с новой силой, а горло уже онемело от постоянной, непрекращающейся тяги и напряжения. — Прости меня. — Капля скорби и сожаления покатилась вниз к подбородку, падая на холодный, сверкающий в тусклом свете лампы снег. — Пожалуйста… — Очередной жалобный скулёж. Предел отвращения к себе. Но не за слабость, а за то, что в глубине души он надеялся на прощение, хотя понимал, что он его не достоин. Он снова уронил голову на грудь и закрыв кулаком рот простонал что-то невнятное, он наверное и сам не понял, что хотел сказать. Совсем успокоившаяся Оля стояла напротив заходящегося в рыданиях уже взрослого парня, положила свою руку ему на голову. Они пробыли в таком положении не больше пяти минут, после чего девочка молча развернулась и ушла вдоль леса. Брат успел научить её не шататься по лесу в потёмках. После её ухода Рома обнаружил рядом с собой свою шапку, всю промокшую и усыпанную опавшим снегом. Сейчас он падал медленно, спокойно. Если погода вечером олицетворяла его состояние внутри, то сейчас, вопреки ожиданиям ему легче не стало. Теперь даже тягостнее. Развернувшись лицом к надгробью и заглянув в безжизненные, бесцветные, когда-то зелёные, как и у его сестры глаза он грустно улыбнулся, нахмурив брови. — Предатель. «Прости меня.»