Часть 4.

День. Особняк Домёдзи. Воздух густ от напряжения. Высокие колонны, зеркальные полы, золотые люстры — всё как всегда, но в этом великолепии чувствуется холод. Каэдэ Домёдзи сидит за длинным столом в зимнем саду, где сквозь стеклянную крышу пробивается бледный свет. Перед ней — белая чашка с чаем. Она ждёт. Через несколько минут в зал входит Макино Цукуши. Она одета просто — бежевый кардиган, платье до колен, сжимает в руках сумку. Каждый шаг отзывается эхом. Каэдэ (спокойно): — Проходи. Садись. Макино (осторожно): — Вы… звали меня. Каэдэ: — Да. Мне хотелось поговорить с тобой. Женщина с женщиной. (делает паузу, чуть усмехаясь) Или, скажем так… мать — с девушкой, которая решила забрать моего сына. Макино напрягается, но отвечает ровно: Макино: — Я ничего не забирала. Цукаса сам сделал свой выбор. Каэдэ (с холодной улыбкой): — О, я знаю. Мой сын всегда был упрям. Но его упрямство обычно длится недолго. (смотрит прямо в глаза) Ты правда думаешь, что твои чувства выдержат тот мир, в котором он живёт? Политика, деньги, контракты… Ты будешь для него слабым местом. Макино молчит, но взгляд её твёрд. Макино: — Я не боюсь трудностей. Если Цукаса выбрал меня, значит, я должна быть рядом. Каэдэ (насмешливо): — Сколько в тебе наивности… (наклоняется вперёд) Ты ведь знаешь, что я могу разрушить тебя? Одним словом, Макино. Одним звонком. Твоя семья потеряет всё, твоё имя станет пятном в газетах. (шепчет) Ты не представляешь, насколько легко тебе исчезнуть из его жизни. Макино делает вдох, поднимается из-за стола. Голос дрожит, но глаза горят. Макино: — Может быть. Но если вы действительно любите своего сына… (твёрдо) Тогда не заставляйте его снова страдать. Потому что без меня он всё равно не будет счастлив. На лице Каэдэ впервые мелькает тень эмоции — не злости, а боли. Каэдэ (тихо, сдержанно): — Ты ничего не знаешь о страданиях. (встаёт, подходит ближе) Когда Цукаса был маленьким, я видела, как мир готов разорвать его на части. Я создала этот панцирь, чтобы защитить его. А теперь ты пришла — и хочешь разрушить то, что я строила всю жизнь. Макино: — Я не хочу разрушать. Я просто хочу любить. И в этот момент двери распахиваются. На пороге — Домёдзи Цукаса, запыхавшийся, с мокрыми волосами, в расстёгнутом пальто. Цукаса (громко): — Хватит! Он подходит к ним в несколько быстрых шагов, встаёт перед Макино, будто заслоняя её. Цукаса (яростно): — Если ты хочешь угрожать кому-то, мама — угрожай мне! (смотрит прямо в глаза Каэдэ) Но не трогай Макино! Никогда! Каэдэ поднимает брови, но в голосе появляется сталь: Каэдэ: — Цукаса, опомнись. Ты Домёдзи. Твоя жизнь принадлежит семье, бизнесу, наследию. (резко) Ты не можешь всё разрушить из-за девчонки, у которой даже будущего нет! Цукаса (громко, срываясь): — Она — моё будущее! (сжимает кулак) Без неё я не хочу ни компании, ни состояния, ни твоих империй! Ты не понимаешь — Макино и есть моя жизнь! Он берёт Макино за руку и сжимает её пальцы. Цукаса (уже мягче, но с огнём): — Я не брошу её. Никогда. (обращаясь к матери) Если мне придётся выбрать — между тобой и ею — я выберу Макино. (пауза) Потому что любовь — не слабость. Это сила. Каэдэ долго молчит. Её взгляд холоден, но под ним что-то тает. Она видит — это не мальчишеский бунт. Это решимость мужчины. Каэдэ (тихо): — Ты действительно думаешь, что сможешь защитить её от всего этого мира? Цукаса: — Да. (спокойно, уверенно) Потому что теперь я не один. Макино делает шаг вперёд и говорит впервые за долгое время твёрдо: Макино: — Я не прячусь. Если вы хотите испытать меня — попробуйте. Я не уйду. Тишина. Снаружи гром гремит, будто подтверждая сказанное. Каэдэ медленно отворачивается к окну. Её лицо остаётся непроницаемым, но в глазах — усталость. Каэдэ (тихо): — Делайте, что хотите. Но запомни, Цукаса… (поворачивается) Каждая любовь имеет цену. Она уходит, оставив после себя аромат жасмина и ощущение приближающейся бури. Цукаса поворачивается к Макино. Он улыбается — впервые по-настоящему спокойно. Цукаса: — Теперь всё началось по-настоящему. Макино (шепчет): — Тогда держи меня крепче. Он обнимает её. И за окном, среди грохота грозы, рождается тишина, в которой — только они двое.