Часть 1

Света рассматривает свои трусики. Она носит тоненькие белые стринги — правда, сейчас они уже не беленькие. Они с коричневатыми и желтоватыми подтёками. Света натягивает стринги обратно, встаёт на ноги и чуть не падает в ванну. Сами стринги сидят ровно на выпирающих косточках бёдер, которые ощущаются очень больно, когда ложишься на живот. Да и в целом, все её кости — это очень больно. Света ненавидит свои кости. На всех её трусах есть мутные разводы. Они появились со временем от недержания. Недержание появилось со временем от передозировок слабительными и мочегонными и никак не лечилось. С другой стороны, Света могла не бояться, что вдруг протечёт или что забудет о прокладках — у неё не было месячных. Света была бесплодна, но она об этом не знала, потому что боялась медицинских обследований. В том числе из-за того, что догадывалась, что стала бесплодной, что у неё практически не работают почки, желудок и все остальные органы тоже плавно отказывали, но ещё она боялась больниц, потому что там взвешивали, а потом вслух говорили число и даже куда-то записывали.  Света моет руки под очень горячей водой, потому что её постоянно трясёт от холода. Ей больно, всё тело колит и дрожит, она не может согреться, как бы тепло не одевалась. Когда Света резко поворачивается или резко поднимает голову, или когда резко дышит, или когда много думает, у неё темнеет перед глазами и она сразу начинает падать в обморок. Но ей для начала приходится напрячь все усилия, чтобы заставить своё тело совершить и эти простые действия. Света напрягается и смотрит на своё отражение. Медленно. Мир плывёт перед глазами, она хватается за края раковины трясущимися руками, встаёт ровно и сосредотачивается на лице перед собой.  Иссохший череп, облепленный кожей, похожей на старый и грязноватый пергамент, изначально бывший белым, слипающиеся губы, впавшие щёки. Света отрывает нижнюю челюсть с огромным трудом, высовывает язык и пробует дышать, как собака, потому что ей становится тяжело, невыносимо тяжело функционировать и даже обитать. Света не выдерживает натиска ощущений, но мозг запоздало осознаёт, что пожелтевшие, местами чернеющие зубы крошатся и ощущаются чрезмерно расшатанно. Света выходит из ванной, забыв выключить там свет, но сил на то, чтобы снова выйти из своей комнаты и вернуться, у неё нет.  Света ложится на кровать и смотрит в потолок. Ей больно лежать, поистине смертельно больно лежать, потому что везде жёстко, везде холодно и даже голова ощущается, как лысый череп — Света боится поправлять волосы, потому что стоит по ним провести, как в ладони остаётся по меньшей мере половина редеющих кудрей. Она пытается открыть рот, чтобы позвать брата и попросить выключить в ванной свет, но звуки вырываются изо рта невнятным и скомканным блеянием, а стоит задеть языком нёбо, как его пронзает боль — там не достаёт кусочков мяса, которые она выблёвывает вместе с едой. Сам язык не чувствует вкуса крови, чувствительность и рецепторы у Светы немного сбоят, потому что она ела слишком много льда. Лёд глушит голод, если ты чувствуешь голод и способна ощущать, когда его нет. Раньше Света ещё так умела. Сейчас она этого не помнит и не знает — значение слова «голод» для неё равно значению слова «дыхание» или «кровообращение», хотя в последнее время все три слова даются её организму очень тяжело.  Света закрывает глаза. Она давно не верит в то, что сможет снова нормально спать, хотя бы по 5-6 часов, потому что голодная бессонница наваливается на неё ночь за ночью, и сколько бы Света не пыталась расслабиться, уснуть, жмурить глаза и отрубать мозг, она всё равно металась по постели всё это мучительное время, изредка умудряясь отключить сознание. Продолжалась эта роскошь недолго, а потом она просыпалась в тонком слое холодного пота (на большее организма не хватало), потому что ей приснилось, как она ест, ест, ест, ест... Света просыпалась, чувствуя боль в щеках и языке: она жевала их во сне. Света не чувствовала своего тела. Света порой отчётливо ощущала, что ноги у неё отказывают, колени буквально подгибаются отдельно от её желания и воли, она словно складывалась пополам, чётко разделяясь, ломаясь, падая. Она порой рассыпалась, разваливалась и самоуничтожалась в истинную пустоту — Света словно испарялась дымом, именно так она себя чувствовала, когда вдруг от малейшего порыва ветра начинала покачиваться, начинала шататься, оступалась и падала. Именно так она себя чувствовала, когда поднималась по ступеням или ходила, когда брала руками что-то тяжёлое. Света даже не могла долго говорить. Света теряла сознание, когда принуждала себя действовать и существовать в реальном мире дольше получаса. Света порой видела галлюцинации. Они бывали разными: иногда совсем фантастические, иногда просто нереальные люди, но часто это была еда. Света часто видела саму себя со стороны, видела в галлюцинациях чужие руки и ноги на месте своих, омерзительно толстых, видела на весах то 38, то 90, то 50, и ни одна из чисел не походила на правду. Когда Света наталкивалась на зеркало в реальности, она смотрела на своё зубочистковидное тело и отчётливо видела там жир. Он обвисал со всех её сторон, он облепливал её тело, скапливался в каждой складочке так массово, что Свете казалось, что ей сложно ходить не от слабости, а потому что настолько тяжёлую тушу просто невозможно оторвать от земли. Потом Света, как правило, пробовала отжиматься или приседать, но атрофированные мышцы не позволяли даже вдоха лишнего сделать, не то что спортом заняться. Тогда Света доползала до комнаты и снова ложилась. Иногда на кровати, иногда на полу. Закрывала глаза и снова пробовала уснуть, но у неё не получалось. Лежащий рядом, на кровати, телефон зазвонил. Света подцепила кончиками пальцев корпус гаджета, с трудом подтянула его к себе и вгляделась в экран. Звонил её парень — Серёжа. Вернее, это был не светин парень. Это был парень некоего иного существа, гораздо более противного, чем Света. То существо могло садиться, не чувствуя боли, умело громко смеяться, любило шоколадки с клубникой и колу с сахаром. То существо легко красило волосы, не думая о том, сколько их выпадает в неделю; то существо легко соглашалось прогуляться, ездило по магазинам. У того существа были мягкие ляшки, длинные крепкие ногти, небольшие щёчки и живой, смеющийся взгляд. То существо познакомилось с Серёжей, предложило ему встречаться, принимало его ухаживания и привыкло, что его носят на руках. То существо чувствовало себя хорошо почти всегда, и Серёжа любил то существо очень-очень, обожал дарить ему шоколадки и смотреть, как существо смеётся. Сейчас Света с трудом набрала воздуха в лёгкие, чтобы промычать в трубку: — Да? — Го гулять, Светик?  Серёжа больше не предлагал ей мак или «выйти на пять минут», зная, что на это она не согласится точно. Но Серёжа верил, что Света достаточно любит его и у неё осталась ещё хоть капля воли к жизни, чтобы она согласилась просто выйти из дома. Серёжа порядком затрахался и устал от того, что Света делала с собой, а заодно, не осознавая, и с ним; Серёжа легко отнёсся к тому, что его девушка хочет похудеть, когда это началось, но сейчас, когда она даже на улице не появлялась, когда кожа на её лице обтянула каждую косточку, когда изо рта у неё стало перманентно вонять желудочным соком от голода и блевотой, когда она словно стала разлагаться, загнивать, буквально исчезать, он запаниковал. Света не слушала, когда он пытался мягко убедить её, что пора остановиться. Света слушала какую-то девочку из интернета — «напарницу по похудению», была подписана на десяток разных мотивационных каналов, в которых каждый пост состоял из оскорблений в адрес подписчиц, Света слушала песни о похудении и смотрела тиктоки о нём же. Света сформировала каждую секунду своей жизни вокруг подсчёта калорий, тренировок, голоданий и времени для блёва.  — Давай завтра... — прошамкала почти беззвучно Света. Серёжа вздохнул: — Я поговорить хотел, солнце. Пожалуйста. Эт важно. Света сбросила и отложила телефон, затем медленно спустила свое тело снова на пол. Отдышалась, прежде чем подняться. Когда она сделала несколько шагов к шкафу, ей показалось, что она слышит, как перестукиваются друг о друга, сталкиваясь при ходьбе, кости ног. Она открыла дверцу и вытянула с полки джинсы, водолазку и зипку. Вещи упали к её ногам. Ровно таким же образом они падали и с неё самой — не потому что старые, а потому что, покупая новые вещи, Света всегда брала большие размеры. Она искренне верила, что на неё с трудом налезут только эти огромные джинсы. Когда она перепоясывала их ремнём по несколько раз, лёгкая тень сомнения закрадывалась в её мозг, но потом снова исчезала. Света знала, что она недостаточно худая. Не то чтобы прямо-таки толстая, но.. но не та Света, которой она хотела бы быть. Не та Света, которой мечтала стать Света с огромным трудом дошла до лифта. Жадно дыша, глотая воздух обессилевшим ртом, она привалилась спиной к его стене и прикрыла глаза. Ей было очень тяжело, тревожно и холодно. По всему телу порой проходила то ли дрожь, то ли даже почти судорога — Света так и не поняла, что именно это было. Она слишком давно отдалилась от своей телесной оболочки, слишком давно перестала её понимать, чтобы всерьёз оценивать и понимать его порывы. Света мечтала никогда не быть знакомой с тем уродством, в котором носила свою хрупкую душу. Маленькую, неуверенную душу и очень, очень глупый ум. Во всяком случае, ум истощился. То существо, которое полюбил Серёжа и которое умело смеяться, было вполне сообразительным и даже хорошо училось, но Света отдала это всё в обмен на хроническое ощущение голода и бессилия. Ей эта цена казалась справедливой, но товар оставлял желать лучшего. Она бы отдала и то немногое, что у неё осталось, если бы могла добиться того, о чём мечтала. Ей хотелось быть другой Светой. Может, и не Светой даже. Кем угодно, но не Светой. Любой другой девчонкой — ведь все девчонки такие красивые, верно? Света смотрела на своих подруг, которые теперь почти не звонили, редко звали гулять и тревожно смотрели на неё, когда она на ночёвках выходила зарёванная, на ходу вытирая рот, из туалета. Света смотрела на девушек друзей Серёжи, смотрела на девушек в интернете, смотрела на фотки напарницы по похудению, которую знала под именем Нелли, и ненавидела их, но ещё больше ненавидела себя. Света знала, что она хуже всех, кого она знает. Даже Серёжи. Света спускается на лифте вниз. На первом этаже она, пару раз чувствуя, как темнеет в глазах, с некоторым трудом добредает до двери подъезда и выходит. Улица встречает леденящим душу ветром и пасмурным небом, всё вокруг сгущается и меркнет, мрачнеет, будто Света оказывается в каком-то потустороннем мире, но её собственная жизнь ничуть не ярче. Возможно, даже темнее.  Серёжа сидит на скамейке прямо перед домом, курит дешёвую ашку. Света осторожно подходит, опускается рядом и приваливается головой к его плечу. Ей хочется спать, но она знает, что снова не уснёт ещё очень долго. Ей больно касаться леденящей поверхности деревянной скамьи, больно, тревожно и страшно от ветра и холода, от постоянных резких импульсов внутри своего тела. И от голода. — Привет.  Серёжа почему-то молчит. И почему-то не обхватывает своей длинной рукой её тощее тельце, хотя обычно всегда стремится её коснуться хоть как-то, хоть как-то согреть. Сейчас же он смотрит на грязный асфальт перед собой пустыми глазами, выглядывающими из-под чёлки.  Света отстраняется. Он продолжает смотреть вниз, разглядывает полустёртые классики, нарисованные детьми со двора. Света касается холодными пальцами его щеки. — Серёж? Чё такое? Он переводит на неё глаза и почему-то вздрагивает. Света думает: я слишком страшная и жирная для него. Серёжа думает: что ты с собой сделала, зачем ты с собой это сделала. — Светик... Слушай, пойми меня правильно, солнце. Ты мне пиздец нравишься, я тебя люблю очень, правда... Я к тебе привык пизда, ты — лучший человек в моей жизни вообще, но... Но давай расстанемся? Света опустошённо смотрит на Серёжу. У ней опять темнеет в глазах, где-то в затылке взрывается острым приступом боль, тело ломит, по рукам проходит дрожь. Она чувствует, как в горле возникает ком, но пытается сдержаться, тихо переспрашивает: — Что? Света действительно не осознаёт, что ей говорит Серёжа. Он озвучивает какие-то непонятные вещи, он произносит слишком реальные и слишком грубые, сложные слова. Света чувствует, как снова опускается в какую-то глубокую прострацию, будто её окунают головой в холодный песок, приговаривая, что это озеро. — Солнце, ну ты... Блять, пойми меня тоже. Я пытался тебя вытащить из этого блядского болота, я терпел какое-то время, что встречаюсь с ебучим скелетом, который продолжает худеть и худеть, худеть и худеть... Я смирился там, что ты можешь из дома не выйти, потому что переела, я думал, ну дойдёшь ты там до какого-то веса и всё, нормально жить будем... Но, ёмаё, ты же как мёртвая! Ты даже никогда жирной не была! Щас ты даже выглядишь так, будто я тебя с того света поднял, Свет. Чё это за говно? Как жить и встречаться, блять, когда ты буквально исчезаешь у меня на глазах?! Ну сколько можно, реально! Ты ничего не хочешь, никуда не выходишь, трясёшься и мёрзнешь постоянно... Ну я так не могу, мы когда сосёмся, у меня чувство, что я реально полудохлика целую какого-то. Без обид, Светунь, я правда... Мне самому больно пизда от того, что я говорю, от того, что расстаёмся, но, бля... И ты меня пойми. Я терпел, старался понять и принять. Но больше я так не могу нахуй.   Света слушает его, слушает, слушает, слушает... «Ты даже никогда жирной не была!» ЛОЖЬ. Она сейчас жирная. Он лжёт. Он обманывает. Он ничего не понимает. Он не знает, каково это — ненавидеть своё отражение, каково это — желать разбить каждое зеркало в доме, он не знает, каково это — быть самой уродливой девочкой на свете. Никто этого не знает. Только Света знает, каково ей. Только Света понимает, что ничего и никто не стоит её худобы, что она не остановится, что ей нужно меньше, что она не может остаться такой омерзительной свиньёй, как сейчас. Света встаёт со скамьи, обхватывает себя за плечи. Серёжа поднимается следом: — Ты что, просто молчать будешь? — Ты хочешь расстаться? Насовсем? — Да! Нет!... то есть, блять... Светик, я тебя люблю. Пожалуйста, давай ты просто слезешь с этих ебаных голодовок, хочешь, вместе на пп сядем? Будем жрать только курицу и овощи, в зал ходить будем вместе, протеинки тебе покупать буду, только оживи, блять! Я люблю тебя, Светунь, но не могу я смотреть, как ты умир... — Хорошо. Значит, расстанемся, — Света отворачивается и идёт к подъезду. Серёжа сжимает кулаки, запрокидывает голову назад и хочет чуть ли не выть. Он провожает глазами её: крошечную, две ляшки — как его бицепс, два запястья — как одно его, ломкие и тонкие волосы нещадно рвёт ветер. Со Светы падают джинсы и зипка, Света говорит невнятно, и Серёжа видит, с каким трудом она удерживает тяжёлую металлическую дверь перед тем, как исчезнуть внутри. Серёжа стонет сквозь зубы и, отвернувшись, быстрым шагом уходит куда подальше. Он не знает, на кого ему кинуться, куда деться, что с самим собой сделать, чтобы успокоиться. Он любит Свету так, как не любил ни одну девчонку за свои вполне весомые семнадцать лет, он любит Свету и готов свернуть ради неё горы, готов спасти её от кого угодно, но как её спасти от неё самой, как её вытащить из порочного круга, который не лечится и который она замкнула так, что не влезть, не разорвать, не помешать — непонятно. Серёжа впервые за долгое-долгое время позволяет себе плакать, плакать как девка или как младенец, а потом действительно срывается на вой. Серёжа проклинает себя за то, что сотворил, проклинает свою вспыльчивость и нетерпение, но что делать, если он сказал ей правду? Тем же вечером Света осознаёт, что произошло. Тем же вечером голод разъедает её желудок, выжигает его, грызёт изнутри, как ядовитый цветок или как одушевлённое, смертельно опасное существо, и она понимает, что больше не может. Той же ночью Света закрывает дверь на кухню, открывает холодильник, достаёт холодную курицу. Она ест её руками, она съедает четыре или пять кусков, и голод становится всё больше, разрастается внутри неё, заполняет её целиком. Света съедает мамины любимые конфеты — всю коробку, Света, с трудом подавляя рвущиеся рыдания, трясущимися руками, вся находясь в какой-то нервной судороге, режет огромными кусками сыр и колбасу, швыряет на куски хлеба и заталкивает всё это в свой рот, давясь слезами. Света съедает три творожка без ложки, просто ест прямо из коробочек, выпивает йогурт, доедает вчерашний салат. Света лежит на полу, доедая второй «сникерс» — брату дарила его девушка на день рождения целую коробку. Потом Света находит какие-то пирожные, потом обнаруживает на нижней полке контейнер с картошкой, потом лезет по ящикам. Она догрызает сухарики и какие-то хлебцы, съедает два банана и яблоко. Потом Света видит упаковку хлопьев. Она ест их, не заливая молоком, прямо сухими и жёсткими. Потом Света заливает кипятком растворимый кофе «3 в 1», потом вдруг вспоминает о сахарном печенье и баранках, потом вдруг думает: раз уж сухие хлопья на вкус были нормальными, то почему сухие макароны не могут вкусными? Света сгрызает почти целую коробку сухих макарон и, давясь ими, жадно допивает кофе. Смутно осознавая где-то на подсознании, что живот буквально разрывает от адской боли, что ей тяжело сейчас даже встать с этого чёртвого пола, на котором она лежит, продолжая догрызать макароны, Света доползает до холодильника, достаёт кусок сливочного масла, кусает... Света сидит на коленях перед унитазом. Ей больно и противно дышать, она смотрит на собственную рвоту, на странные красные пятна, чувствует металлический привкус, но не останавливается. Света заталкивает пару пальцев в горло всё глубже и глубже, вызывает у себя новый приступ, заново давится всем съеденным, начинает захлёбываться, судорожно кашляет и рыдает. Свете больно, она понимает, что выплёвывает и еду, и кровь, и куски собственного нёба, но остановиться для неё немыслимо; она изворачивается всем телом, изгибается и продолжает извлекать из себя, всё болезненнее и болезненнее извлекать из себя пищу. Она задыхается, когда рвота застревает в дыхательных путях вместе с соплями и слезами, вместе с кровью и чувствительностью внутренних тканей, но наконец отхаркивает последнее, что её организм позволяет выпустить. Когда изо рта Светы сам собой выходит последний поток, а следом — огромная лужа желудочного сока, Света обречённо стонет, глухо стонет куда-то в сторону. Она берёт стоящую рядом огромную кружку воды, делает осторожный глоток. Она смывает следы собственного уродства и слабости, с трудом поднимается на негнущиеся и подкашивающиеся ноги, рассматривает свои красные и потёртые коленки.  Света снова падает на кровать, достаёт из лежащей в ногах сумки любимые волшебные пилюли. Она закидывает в рот по восемь штук каждого, запивает водой и ложится. Она смотрит в потолок и чувствует, как по щекам продолжают течь горькие, жаркие, жирные слёзы, как где-то в горле продолжает клокотать и булькать, продолжает урчать её катастрофа, её ошибка, этот ужас, который она затолкала в себя почти насильно, почти бешено в этом нечеловеческом приступе голода, в этом исступлённом приступе желания быть наполненной, быть хоть чем-то, быть хоть кем-то.  Света открывает телефон, заходит в галерею. Их с Серёжей фотка стоит у неё на обоях, раньше вся память была забита совместными видео и его фотографиями, была забита смазанными селфи всей компанией — она, Серёжа, Илья, Сева — а ещё фотками с её любимыми девочками, Олей и Жекой. Ещё раньше она любила снимать небо и закаты, считала очень эстетичным то, как качаются на ветру деревья, сохраняла нелепые картинки из «пинтерест» и имела дурацкую привычку ловить на камеру спящего брата в нелепых позах, за что изредка получала от него подзатыльники. Правда, несильные и с любовью. Теперь её галерея — ежедневный «бодичек», калорийности продуктов, токсичная мотивация, фото весов, скрины рецептов. Её галерея — её личность, её отвесы, привесы, фотографии еды и бесконечные попытки помочь себе. Её заметки превратились в ежедневный подсчёт калорий и запись всех её истерик, в дневник самоненависти и проклятий. Света листает свою жизнь, непонимающе смотрит на то существо, которое было обладательницей этого гаджета два месяца назад, смотрит на то, как оно... улыбалось? То существо было с огромными щеками и большими ляшками, то существо могло дважды позавтракать, то существо было противным и грязным, но то существо не боялось отёков, граммов, углеводов. То существо знало: Серёжа легко поднимет на руки. То существо знало, что оно нравилось Илье и какому-то младшекласснику, то существо часто фоткалось и перед тем, как выложить липсинг, думало ровно пару минут — мол, свет какой-то не такой и бардак сзади видно, но я-то красиво получилась — и выкладывало, ведь существу было плевать. То существо распоряжалось телефоном Светы беспардонно. То существо действительно часто фоткало Серёжу и саму себя, записывало ему полусонные кружки и выпивало по выходным, то существо не могло отжаться больше пяти раз и никогда не боялось показаться толстым. Света удаляет одну фотографию Серёжи, но когда начинает чистить дальше, с высохших и белых губ срывается крик, и она, уткнувшись лицом в подушку, судорожно орёт и вцепляется в свою же голову, в свои волосы, стонет и шипит, проклиная себя, ненавидя всем сердцем. Света истерично хватается за простыню и кусает край подушки, пропитывая его слюнями, потому что знает, что недостойна существовать с этим отвратительным телом, потому что знает, что недостойна вообще быть на этом свете в этой оболочке. Света находит в сумке точилку с открученным гвоздиком. Она знает, что заслуживает наказания за то, как много съела этой ночью. На следующий день у Светы привес в 200 грамм и невыносимые боли в животе.  Света бегает к унитазу каждые полчаса и ей кажется, что изнутри её рвут и кусают, что изнутри её режут ножницами и раскатывают каждый орган, втаптывают их друг в друга, что где-то в глубине её тела разные насекомые выгрызают всё, что её переворачивают, жгут и подпаляют. Света тяжело дышит, выползая из туалета, потому что менее больно не становится, потому что из неё выходит будто бы не еда, а кишки и вся жизнь, она не может найти в себе сил, чтобы просто не сойти с ума от того, как болит всё на свете, как почему-то начинает болеть и голова, как безумеет каждая клетка организма от того, как она снова просиживает по пятнадцать-двадцать минут на толчке, уже лишённая всякого наполнения, будто разорванная игрушка без синтепона, будто вывернутая наизнанку вещь или перевёрнутая в судорожном поиске чего-то коробка. Вместе с остатками органов постепенно из неё выходит и жидкость, выходит мочевой пузырь и почки, выходит, кажется, не только моча, но и кровь — восемь таблеток это перебор, но Света об этом не думала, да и сейчас не жалеет. К концу этого дня она чувствует себя мумией, чувствует себя трупом на дороге, по которому проехались бетономешалкой и который закатали в асфальт вместо того, чтобы похоронить. Она чувствует себя останками несуществующего призрака, но эта усталость помогает ей наконец уснуть. Света просыпается среди ночи и понимает, что на всю комнату воняет. Света понимает, что её недержание теперь проявлется и во сне. Света снимает постельное бельё и трусы — все пижамы ей слишком велики, а ещё она специально мёрзнет по ночам, ведь организм тратит больше калорий на согревание — швыряет в тазик. Света сидит в одном топике на краю своей постели и замечает, что даже на лобке волосы у неё выпадают. Света думает: зато не придётся тратить деньги на депиляцию. Света идёт в школу в чистых трусиках, зная, что к концу дня на них тоже останутся следы. Она шаркает по школьному коридору, доходит до своей парты и садится на жёсткий стул. Внутри клацают, столкнувшись друг с другом, потёртые кости. На неё оборачиваются несколько ребят, кто-то из девочек весело здоровается, но, несмотря на свежий макияж и укладку, Света знает, что выглядит ужасно. Она думает, что страшная и толстая. Все вокруг думают, что она слишком худая, уставшая, мрачная и хрупкая, но всё равно ведь красивая. Света бы не поверила, даже если бы весь её класс хором бы ей сейчас сказал, что она красивая.  Света бы и не подумала им верить. Света получает плохие оценки почти на каждом уроке, потому что у неё нет сил думать, она едва ли что-то учит и не очень старается. Света смотрит в глаза учителям, которые избегают смотреть в её, потому что не желают видеть два потухших голубых уголька на пятнадцатилетнем иссушённом лице. Потому что они боятся смотреть на неё, боятся видеть масштабы сидящей перед ними в огромной толстовке проблемы, потому что придётся признать, что проблема есть. Потому что это и их ошибка тоже, и они это знают. Потому что у них вполне были шансы спасти отличницу и любимицу Свету, когда она впервые начала появляться в школе с пустым видом, жвачкой во рту, пропускать обеды, замедленно передвигаться и разговаривать. Каждый из великих педагогов с годами опыта и железными нервами смертельно боятся этого отощавшего существа и того, что оно с собой сотворило. Они боятся того, что никто её не вытащил и никто не помог. На Свету боязливо смотрят одноклассницы. Они все любят поныть о том, какие они толстые и страшные, любят говорить, что им не нравится их внешность, но когда они смотрят на Свету, почему-то чувствуют, что у них всё какое-то иное, всё какое-то вполне симпатичное. Они чуть-чуть завидуют Свете, но когда она опаздывает на урок на пять минут, потому что не могла подняться по лестнице, зависть притупляется, и девочки начинают ценить свою мягкую грудь, широкие бёдра и глядят на изрезанные тощие руки Светы уже по-другому. Они боятся её гораздо меньше учителей, но некоторые из них боятся за саму Свету. Остальным она кажется мерзкой. Ещё пара девочек завидует ей, несмотря ни на что. Они — почти такие же, как она, но их точно не услышат. Их точно не заметят и им даже не захотят помочь. Они сидят на «любимой», устраивают себе питьевую раз в месяц, после каждого приёма пищи выпивают по стакану воды и бегут к унитазу, но их вес в пределах нормы, а у одной даже чуть выше, поэтому их никто не заметит. На них плевать, ведь чтобы люди увидели, как ты исчезаешь и испаряешься, надо исчезать и испаряться всерьёз. Если хочешь, чтобы тебе помогли, начни по-настоящему умирать — недостаточно просто испытывать круглосуточную боль, недостаточно быть просто глубоко несчастной, необходимо быть близкой к смерти, необходимо терять свою личность внутри расстройства, чтобы тебя заметили. Одна из девочек, завидующих Свете, этого добьётся, ещё одна вскроет тонкие девичьи вены насовсем, третья наберёт пятнадцать килограмм и пойдёт к психологу. Этих девочек гораздо больше, чем каждой из них кажется, и больше, чем думает Света, но некоторых всё-таки спасут. Тогда им не казалось это спасением — тогда им казалось, что настоящее спасение кроется в судьбе Светы. Девочки, которые мечтают навсегда перестать быть собой и стать Светой, как правило, спасают себя сами. Либо гибнут. Света стоит на улице за территорией школы, продуваемая и сбиваемая с ног ветром, смотрит в пустоту. Её мозг работает постоянно, мозг — оглушающий калькулятор, мозг — постоянный круговорот мыслей об одном и том же, мыслей о том, сколько сбросить, как сбросить, сколько сидеть на питьевой, когда можно будет поесть и сколько после этого времени на блёв, сколько осталось таблеток в сумочке и как жить дальше, если перестанут приходить отвесы. Света стоит, чувствуя, как её задевают плечами выбегающие счастливые школьники, счастливые мальчики и девочки, бодро идущие мимо — большинство направляется в дешёвый ларёк за перекусом, пара стаек девочек исчезают в направлении станции, чтобы добраться до ближайшего мака на маршрутке, бегущий мимо младшеклассник кричит друзьям: «Поем и выйду!» Света стоит, чувствуя, как у неё начинают дрожать замёрзшие и продрогшие кости, как буквально всё её естество изнутри трясётся и как-то мучительно, беззвучной ломотой просит помощи. Света видит, как из школы выходит Серёжа, окружённый привычными людьми — Ильёй, лесбийской парочкой Жеки и Оли и Севой — и все они, шумно болтающие и обсуждающие планы на день, стихают, увидев её. Все, кроме Серёжи, подходят обняться, девчонки целуют в щёку. — Ты как, Светик? — мурлычет Жека. Она, кажется, ей что-то писала вчера. Наверное, расспрашивала о расставании, о том, что будут делать дальше, насовсем ли. Наверное, думает Света, она просто издевается, она тоже считает меня ужасно толстой и некрасивой, ведь любому видно и непонятно, что я страшилище. Оля наклоняется к её уху и шепчет: — Свет... Нам жаль, что вы с Серёжей расстались, но нас больше пугает то, что ты с собой делаешь. Кис, ты себя убиваешь. Знаю, что ты не хочешь об этом разговаривать и мы тыщу раз это обсуждали, но, блин... Свет, куда тебе ещё худеть? И зачем? Света смотрит на них с ненавистью. Они просто не хотят, чтобы она была красивой. Они просто не хотят, чтобы она была привлекательной, потому что они боятся, что она будет лучше их. Они просто не понимают ничего. Они просто считают, что знают, как ей будет лучше, хотя они понятия не имеют о её жизни. Они просто хотят, чтобы она тут была жирной и чтобы она была страшненькой подругой. Света прекрасно знает их намерения. Света всё понимает. Серёжа неловко кашляет позади своих парней, стоящих рядом.  Илья тоже писал Свете ночью, но Света не стала читать, потому что забыла, или потому что не увидела, или потому что прочитала, но не хватило сил воспринять и осознать информацию. Илья писал о том, что рядом лежит Серёжа и воет, что он поклялся уйти в недельный запой и приступил к выполнению, но пока она «больна» — впоследствии Света очень удивится этому слову, ведь она абсолютно здорова и просто хочет похудеть — он не может вернуться.  Света смотрит, как они уходят. Чужие люди, бывшие близкими для далёкого существа, умевшего смеяться, которого Света выблевала вместе с перееданиями. Они на неё оборачиваются, причём несколько раз, и в глазах Оли и Жеки читается то, что Света сейчас не примет, не поймёт и в чём сейчас не нуждается — сочувствие. Они правда старались ей помочь, но Света лучше знает, нужна ли ей помощь.  Когда она приходит домой, брат ругается с отцом. У него пропали из заначки его два «сникерса». На Свету никто не думает, ведь их девочка худеет. Ведь их девочка не станет трогать чужую еду без спроса, особенно такую вредную и сладкую. Света не стала бы, верно? Они прерываются от спора и смотрят на Свету. Она стаскивает с ног ставшие неожиданно тяжёлыми ботинками, машет родственникам рукой в качестве приветствия и уходит в свою комнату. Света безумно голодна. Света очень сильно хочет есть. Поэтому она падает в кровать и достаёт телефон. Она смутно думает о том, что, наверное, стоило бы сесть хоть за какие-то уроки, но она знает, что как только она встанет, в глазах потемнеет, голова закружится и захочется упасть, захочется лечь и никогда не встать. Света устало сидит в интернете и не чувствует ничего, кроме голода. Общение с Нелли не помогает, и Света, как бы ни старалась, не может заставить себя перехотеть есть. Света лежит на кровати одетая, поэтому, когда она в один момент вспоминает, что норму шагов надо доходить, она просто поднимается с постели и обувается. Она уходит из дома, надевает наушники, но, в сущности, она не пытается слушать музыку или понимать, что именно играет, не пытается признать за собой право на существование; существует только движение и необходимость двигаться, только число, которое она желает увидеть в шагомере, а остальное для неё не имеет никакого значения. Света чуть не падает через каждые пройдённые несколько метров, её начинает трясти, внутри булькает голод, усталость, боль и злость, но Света идёт. Она толкает себя вперёд, не глядя при этом вперёд. Света не боится попасть под машину, потому что люди, которых сбивает машина, либо питаются через трубочку месяцами, а от этого не наберёшь, либо умирают. Света боится привеса больше смерти. Света вообще ничего не боится, кроме привеса. Света идёт, но на самом деле она давным-давно застыла на месте. Света даёт себе передышку, садится на край низкого забора и шумно дышит. Она листает свой плейлист, включает любимую песню, посвящённую голоду. Света даже не думает о том, насколько любит и ненавидит эти текста — они посвящены всей её жизни и всему её смыслу. Света возвращается домой и падает в постель, как мёртвая. Она забывается тревожным и мутным сном на несколько беспорядочных часов, просыпается и садится. Она смотрит на часы. Они показывают 23:03. Света умудряется подняться на ноги с первой попытки, стаскивает с себя толстовку, в лифчике и джинсах проходит на кухню. Она наливает себе стакан воды и смотрит на недоеденную рыбную запеканку. Света ест. Ест. Ест. Света опять безумеет. Она доедает полусгнившие овощи со дна холодильника, съедает несколько бутербродов, две котлеты, тарелку гречки. Света съедает остатки мёда, пачку чипсов, орехи. Света замирает посреди кухни и оглядывается, когда понимает, что добралась до просроченного зефира. Она делает глубокий вдох, выдыхает и кусает губу до крови, но, опускаясь на корточки и сжимаясь, она всё равно доедает начатый кусок. Она садится на пол, обхватывает колени и начинает раскачиваться. Свете так одуряюще, так ослепительно страшно, что она качается туда-сюда, качается, не чувствуя себя человеком, не понимая, что она жива. Света встаёт, обхватывает свой живот, который словно разрывает от боли, которого больно касаться, на который больно даже смотреть, возвращается в кровать. Она смотрит на сумочку. Света достаёт волшебные пилюли и точилку без гвоздика. Света так делала, делает и будет делать. Света наказывает себя, но у неё нет сил пойти блевать. Света ест каждый вечер целую неделю. Света съедает весь холодильник, Света ест холодное, просроченное, грязное, чужое, Света ест всё подряд, закидывая в себя тоннами. Порой она чувствует, как сразу после появляется некое подобие воли к жизни, но пилюли и рвота решают это за неё. Света каждый день делает кардио, каждый день много-много ходит и пытается сделать с собой хоть что-то, чтобы не есть. Света пьёт зелёный чай и портит еду, но Света не может остановится. Когда она видит привес в два килограмма, Света решает сесть на сухой голод. Света ненавидит сухой голод. На нём не посидишь дольше трёх-четырёх дней, но он эффективен. Свете не продают волшебные пилюли в аптеке на углу — пожилая женщина-фармацевт никак это не оправдывает и не объясняет, просто ставит Свету перед фактом. Больше никакой магии, Света. Она идёт в другую аптеку и берёт сразу по три коробки. Света тратит все карманные деньги на волшебные пилюли и мятные жвачки. Света не ест, не ездит на общественном транспорте и не ходит в кино, но иногда покупает одежду. Новую. Огромных размеров. Как раз для неё. На сухом голоде Света окончательно начинает рассыпаться, но она не боится ничего, кроме привеса. На сухом голоде нельзя пить ничего, но она раз в день делает полглотка воды, чтобы протолкнуть в рот таблеточки. Света каждый день после школы смотрит, как Серёжа с друзьями выходят со двора, и Серёжа с каждым днём всё мрачнее, всё хмельнее и выглядит всё хуже. Оля и Жека целуют её в щёки. «Светик, ты всегда можешь обратиться за помощью, помнишь об этом? Если что, мы рядом. Звони и проси что угодно в любое время» Света обнимает дрожащей рукой с серой кожей и осыпающимися ногтями Жеку за мягкую талию и кивает, чувствуя, как начинает падать. Жека её ловит и ставит на ноги. Оля и Жека решают проводить Свету до дома, Света не сопротивляется. Взявшая отгул мама улыбается, когда Света заходит в квартиру: — Ты снова с девочками общаешься? Пусть на чай заходят. Света падает в кровать. Света глотает волшебные пилюли, отстирывает трусики по утрам и закрывает норму шагов каждый день. Света — пустышка. Света — толстая корова. Света — самая уродливая девочка в мире. Света расчёсывается утром и видит, что на расчёске остаются клоки её волос. Среди них много седых. На Свету больно смотреть. Света — самая уродливая покойница в мире. Её вес на момент смерти составил 29 килограмм при росте 170 сантиметров. Света себя худой не считала, даже когда от худобы отказало сердце.  После Светы в школе стало меньше девочек, завидующих Свете. Завидовать продолжили только самые стойкие, только те, кто боятся привеса сильнее смерти.  И всё-таки, что-то навсегда погасло. Навсегда исчезло что-то непереносимо ценное, невыносимо необходимое. Школа и весь их маленький город утратили, потеряли что-то важное. Навсегда потухла самая уродливая девочка в мире, а вместе с ней потухли её поседевшие редкие кудри, опустевшие голубые глаза и сухие губки. Света больше никогда не будет в этом мире.