Увядшая Принцесса Гордости

      Когда правда о молодых талантах открылась Неистовое горе, многие были разочарованы и злы на некогда любимых кумиров. А узнав, что им удалось избежать тюрьмы, при помощи родительских денег, даже у самых одержимых фанатов пропал пыл защищать своих идолов. И стоит сейчас близнецам появиться на публике, как тут же соберётся улюлюкающая толпа, что стервятниками наброситься на бывших звёзд, клеймя их бесталантными "вампирами". Ну, что сказать – издержки популярности. Люди требовали, требуют и будут требовать хлеба, да зрелищ, и сколько не корми им будет мало, а этот скандал скрасил вечера уже успевших заскучать, словно бутылочка хорошего вина. Ведь всегда приятней копаться в чужом белье, ведя самосуд над владельцем, до тех пор, пока не падёт новая звезда. А когда падёт цикл повторится вновь. ***       Закатное солнце всё глубже скрывалось в облаках, окрашивая их в ярко-рыжий. В этот краткий миг происходили самые необыкновенные метаморфозы жизни граждан. Те кто казались самыми скромными и праведными при свете дня, на деле оказывались самыми ярыми оторвами, под звёздным покровом ночи.       Элитный белый особняк тоже освещён вечерними лучами, но бурных перевоплощений ни в жизни хозяев, ни в жизни слуг не происходит. Время там, за запертыми дверьми, тянется своим неведомым чередом. Горничные раз за разом протирают чистые полки, моют сияющие полы и тихо перешёптываются насчёт господ. Сначала одна мимолётно бросит фразу, другая же подхватит её пыл, и вот, в кругу знакомых лиц, кто сплетню пустит, мол "хозяйка так бледна и так худа, небось уж вскоре растворится", а кто-нибудь другой заикнётся о младшем брате падшей белладонны, и тот час гул поднимется как в улье. Все дамы будут спорить, кто из них больше годится на роль старшей сестры для молодого господина. Но только раздастся топот в глубине коридора, тут же, как ни бывало, продолжат бессмысленную работу молодые леди, изредка перебрасываясь задумчивыми взглядами. А как только странник скроется за углом, так снова девушки соберутся в узкий круг. — А вы слышали как их двоих прозвали в новостях? — все замерли, взглянув на молодую слугу, что нервно трепала рукав своей рубашки. Придвинувшись к ней поближе, дамы с вожделением готовились внимать свежую новость, дабы обсуждать её часами, если же не днями, — близнецами-людоедами... — Пф! Не удивила, — громко отозвалась самая старшая из горничных, дадим ей имя Олдама, а затем склонилась и прошептала, — давайте, я вам лучше поведаю о Банике Кончите и её обжорстве.       Среди всех служанок она выделялась не только возрастом, но и тем, что могла заходить хоть в запертый подвал, хоть в комнату хозяйки. А сколько историй она хранила за душой, ох, всех не перечесть. Все обитатели поместья, вплоть до господ, с неописуемым восторгом готовы были слушать Олдаму и её восхитительные рассказы, а после окончанья хлопать.       Девушки замолкли, превратившись в покорных слушательниц приятной дамы, а та в свою очередь лишь тихо кашлянула, прочистив горло. — Много, много лет назад, в далёком королевстве, где души людей были чернее угля, сложился сказ один, о милой девушке голубых кровей. Родители окрестили её Баникой, и в день, когда она появилась, радости домочадцев не было предела, от того праздновали они всю ночь. Песни, пляски, а на столах дорогое мясо и вино. Но со временем неизведанная болезнь сразила всю семью; страдали они от непомерного голода, за завтрак съедая и курицу, и кабана, и даже сервиз, если мало было. Нетронутой поганою чумой оказалась лишь маленькая Баника, но мать её, пропащая, ох, женщина, насильно пихала в глотку ей еду, коль та отказывалась доедать останки. Возможно думала она: "Раз я страдаю, то и ты должна!" Через десять лет проклятье спало, вот только юную графиню настигла беда иная – отец убил свою жену. И спряталось дитя тогда в подвале, что полон был еды. Неизвестно сколько пробыла она там, в неуютной тесной комнате, но это место познакомило её с новыми слугами, что стали молодой графине верными друзьями... Ох, что-то у меня в горле пересохло. Кто-нибудь, принесите, пожалуйста, воды, — не успела Олдама и глазом моргнуть, как самая младшая из служанок тот час бросилась в запутанные коридоры поместья. Минута, две, три и наконец вернулась девушка со стаканом полным. Аккуратно подав его рассказчице, она вернулась в круг, ожидая, когда та напьётся. Несколько больших глотков осушили посуду, и вот, смахнув с губ лишнюю влагу, горничная вернулась к рассказу, — благодарю. Так, на чём я остановилась?.. Ах, да! Минуло много лет, почил отец Кончиты, передав молодой леди всё что было, в том числе и высокий титул. Нашёлся вскоре и жених, вот только во время трапезы торжественной, в честь помолвки двух молодых господ, вдруг в Банике проснулся старый страх пред матерью. И начала она съедать все блюда без остатка, стоило слугам их подать, да приговаривать: "Ох, дома быть скандалу коль всё не съем." Прогнал тогда отец жениха юную графиню, ведь думал он, что девушка больна Гулой – болезнью, чьи злые лапы некогда сразили родителей её. Тогда отправилась она в путешествие, ведь мечтала девушка попробовать все блюда в мире, но возвратилась вскоре, узнав, что возлюбленный пропал. И заперлась она в особняке, а на следующий день и вовсе слегла в постель Кончита от переизбытка веса. Врачи пророчили, что сгинет дева скоро, ох, какой же траур был тогда в поместье. Но неожиданно юная особа начала поправляться и через несколько недель, в имении дорогих друзей семьи Кончиты, на банкете сразила всех она своей фигурой. Вот только после никто её не видел, вновь заперлась графиня в особняке, ссылаясь на недавно перенесённую болезнь. Увы, никто не знал, что заключила она с демоном контракт, ведь мечте столь предана была. Теперь, страдая от непомерного голода, съесть Баника могла всё что душеньке её было угодно, ведь ни потолстеть, ни умереть ей не дано. И в том поместье стоял невыносимый смрад. Ведь доходило до того, что добавляла в блюда дева яд, а иногда и гниль, тарелки даже поедала, коль трапеза была не сытной. Как же пелось там... Ах, точно! «Всё в этом мире испробовать смогла она, Только в желудке место до сих пор ещё осталось: Яд, что других убивает с одного глотка, Главному блюду на столе её придаст пикантность. Всё до костей обглодает за один присест, Если же мало, к ним в придачу поглотит и утварь. Счастья полна до тех пор, покуда всё не съест - Видно, пора не пришла этот ужин завершать!»       Хотела Олдама продолжить, как прервал её возглас одной из горничных, что бежала к ней и преданным слушательницам чуть ли голову не сломя. А добежав, она склонилась в попытках отдышаться от длительного бега. — Ох, милая, ты чего так кричала? Беда случилась? Или хозяева требуют моего присутствия? — склонив голову в бок, спросила дама едва прикрыв глаза, хоть знала ответ наперёд. — Так время ужина почти настало! — выпалила разгорячённая девушка, утирая пот со лба, на что наша рассказчица устало качнула головой, зацепив своим проникновенным взором напольные часы. И правда, было время расставлять посуду, а на ней еду. — Ох, кажется я совсем увлеклась историей Баники. Ну, что ж, встретимся в следующий раз и я продолжу сей рассказ, — кратко ответила Олдама, а затем направилась в сторону обеденной, под тихие рассуждения юных особ о Кончите. ***       Стол украшен сотнями яств, и удивятся многие узнав, что трапеза эта только для двух особ. Сестры, которая сидит во главе, и брата, сидящего по правую руку от неё.       Ужин протекал в немой тишине, лишь изредка нарушаемой стуканьем металла о фарфор. Блюда уходили одно за другим, вот только Венир почти не ел, ворочая вилкой кусочек мяса в рагу. А Вильветт – стоило поставить пред ней тарелку, как еда почти сразу исчезала на глазах у изумлённых слуг. И те гадали в головах, сколько ещё может уместиться в этой худощавой девушке? — Вильветт, — тихо позвал близнец свою кровную родственницу, и она с лёгким раздражением посмотрела на него, съедая очередной кусочек пирожного, — скажи, ты ещё злишься на меня? — Вполне, — кратко ответила девушка, продолжая уплетать десерт за обе щёки. — Ты ведь понимаешь, что рано или поздно наш обман бы раскрылся и тогда... Я даже боюсь представить, что могло произойти, — но Вильветт уже не слушала брата, уставившись в фарфоровую тарелку на которой остались лишь крошки пирожного. И чем дольше девушка смотрела, тем больше чувствовала разъедающую изнутри пустоту, — а что если бы даже "BroZone" не пережили всех наших выступлений? Что тогда!? Мы бы начали охоту на троллей?.. Вэл? Вэл, ты меня слушаешь? — Да... Я слушаю, — в голосе не было ни капли ненависти или привычного высокомерия, лишь далёкая тоска проскальзывала в её тоне. Голубые глаза, некогда яркие, что при свете софитов, что в полумраке ночи, потухшим взглядом обводили края тарелки. И тут же сердце Венира сжалось, пускай он знал, что говорит правильные вещи, но всё же парень до сих пор любил свою сестру (больной, для них двоих, любовью), и смотреть на неё угасшую было тем ещё испытанием совести, которое ему пока не дано вынести. Поэтому близнец замолк и потупив взгляд, продолжил ковырять вилкой остывшее мясо. Тут же подскочила назойливая совесть, начав трепать и без того измученную душу своими причитаниями.       Не выдержав гнетущей тишины, Венир встал из-за стола и тихо бросив: "Извини, сестра." Ушёл оставив юную особу в гордом одиночестве, а та и не против была, на первый взгляд. Но стоило захлопнуться дверям в столовую, она сжала свои тонкие губы полоской, ощутив как пустота внутри разрослась ещё сильней. — Скажи поварам, чтобы они приготовили ещё чего-нибудь. Живей! — громко ударив рукой по столу, потребовала Вильветт от знакомой нам Олдамы, и та, ни секунды не сомневаясь в приказанном, отправилась на кухню.       Место рождений кулинарных шедевров поприветствовало горничную пылкими разговорами и шипением раскалённого масла. Вся прислуга, что обслуживала нынешний ужин, собралась здесь дабы вновь посплетничать о хозяйке и обсудить недавно рассказанную историю. Но Олдама не присоединилась к разговору, а лишь тихо подошла к повару, прошептав ему на ухо: "Госпожа, вновь требует яств." — Хах, знаешь она мне напоминает ту графиню из твоей байки. Как же её там звали?.. Как же... — риторически спрашивал сам себя парень в белой одежде, пока что-то резал. — А, точно! Баника Кончита – вот кого мне напоминает хозяйка. Ей богу такая же ненасытная, и как в неё столько влезает?       Дорезав томаты, повар небрежно кинул их в едва готовый салат, после ухватив какой-то соус он не скупясь плеснул его в блюдо. — Прошу, ваша еда, — саркастично произнёс парень протягивая тарелку, с наспех сделанным "шедевром", на что Олдама с холоднокровным спокойствием приняла блюдо, начав его осматривать. — А не боишься, что госпоже не понравится сервировка? — спросила горничная, придирчиво оглядывая посуду, — тебе ведь известно, что она весьма...       Но договорить даме не дал шум из столовой напоминавший разбитую тарелку. И тотчас бросилась прочь женщина из кухни, под ироничное высказывание мастера ножа и поварёшки: "Видимо так проголодалась, что тарелку съесть решила." Вот только, кто знал, что эти слова окажутся истиной.       Стоило войти, как перед глазами предстала нелицеприятная картина: Вильветт, со стекающей с губ на подборок кровью, разламывала зубами фарфоровую посуду. Её язык сейчас наверняка был испещрён множеством кровоточащих ран, не говоря уже о внутренней стороне щёк. И не глядя на ужасную боль, она продолжала жевать осколки, давясь алой жижей.       Как только Олдама подошла, поставив перед ней салат, девушка тут же остановилась. Открыв рот, что полон был крови, она начала медленно выуживать фарфор, складывая его на белую скатерть. И в таком положении, хозяйка выглядела... Счастливей что-ли. В её тёмно-голубых глазах плескался неведомый доселе восторг, что сразу же иссяк стоило оторвать диву от несъедобной еды. — Позвольте вам помочь, — кротко шепчет дама, после чего убирает бледные ладони от красных, как самый глубокий закат губ. Со всей своей осторожностью она погружает пальцы в кровавое месиво и медленно, поочередно вынимает кусок за куском, укладывая их на стол, где уже цвели алые "розы". Едва держа юную особу за подбородок, горничная с волнением и трепетом надеялась, что Вильветт не проглотила ни части посуды (иначе быть беде), но к счастью, та не успела полностью познать вкус керамики.       Выложив последние осколки на стол, женщина начала судорожно осматривать ротовую полость, и её состояние отнюдь не радовало. Порезов (благо, неглубоких) много было, что на языке, что на нёбе, про дёсна даже заикаться не стоило, а самое жуткое было в том, что в них до сих пор оставались крохотные кусочки фарфора. Алые струйки крови продолжали стекать вниз, смешиваясь со слюной, от чего вся консистенция становилась вязче и противней. Язык нервно подрагивал, дёргался вызывая новые приливы красных вод. Нужно было в срочном времени обработать раны, но оставлять хозяйку одну было бы чистым безумием, посему Олдама громко крикнула, привлекая внимание заскучавших слуг. Но стоило одному из них выйти с кухни, как тут же замер несчастный, увидев, что стряслось, хорошо, хоть в обморок не упал. — Чего встал!? Неси аптечку, скорей! — голосом, что твёрже камня, приказала женщина. Паренёк тотчас бросился назад, с раскрытыми от страха глазами, громко хлопнув дверцей. Началась возня, ругань, что-то падало, кто-то кричал, но через несколько минут, вылетел пулей слуга, под заинтересованные взгляды своих коллег, держа в руках заветный чемоданчик. Передав его горничной, парень не стал стоять рядом, и хотел было вернуться на кухню, как леди его остановила, — куда!? Принеси пинцет, сейчас же!       И слуги как не бывало, так уж быстро он исчез из столовой, на поиски требуемого предмета, а за ним следом, будто чувствуя, вышли и остальные с кухни. Две девушки, да повар, чьё блюдо стояло на краю стола. Увидав состояние хозяйки тут же средь них начался галдёж, о том "что лучше сделать, чтоб не почила та". Кто-то говорил о скорой, кто-то о обработке ран, но спор всё становился жарче. — Замолкли живо! — не выдержав, рявкнула Олдама, и шум унялся в тот же миг, — пойдите прочь, если из помощи у вас советы только!       Быстро откланявшись, все трое вышли, оставив дев наедине, и уже за дверьми продолжили свой жаркий спор.       Осторожно поднеся к губам юной особы гранёный стакан, женщина тихо произнесла: "Сплюньте всё, что во рту." Убрав пальцы с чужого подбородка, горничная терпеливо принялась ждать, когда бледные пальцы с выпирающими косточками аккуратно обовьют посуду, словно лоза.       Кровавой субстанцией с редкими осколочками фарфора наполнился стакан на четверть, после чего был поставлен на стол. Олдама вновь принялась осматривать рот девушки, но как назло они столкнулись взглядами. Сказать, что женщина потеряла дар речи – ничего не сказать.       Тёмно-голубые глаза были сейчас не просто пустыми – это было истинное воплощение двух пожирающих свет бездн, полных пустого отчаяния. Они утягивали с собой на бездонное дно, где потаённые звери медленно и трепетно расправлялись с кожаной оболочкой, желая добраться до души, чтоб после, меж собой, разорвать её на части вкусив незримого блаженства. И чем дольше горничная смотрела, тем сильнее сжималась на шее призрачная удавка, заставлявшая из раза в раз нервно сглатывать скопившуюся слюну. Благо из транса вывел слуга, что наконец нашёл пинцет. ***       Минул месяц, прежде чем Вильветт смогла вновь нормально питаться, и все эти тридцать дней брат не отходил от её постели ни на шаг, из-за чего горничным и еже с ними приходилось буквально оттаскивать молодого господина. Он почти ни ел, ни пил, а большую часть времени предпочитал плакаться в ноги сестры, судорожно сжимая пальцами плотное одеяло и прося прощения за всё, что только можно. — Прошу, вам нужно сходить поесть, или хотя бы умыться, — устало молвит Олдама, стоя рядом с близнецом, чьи пальцы, до побелевших костяшек впиваются в мягкую простынь, — иначе вы окончательно сведёте себя в могилу и больше никогда не увидитесь с сестрой.       Но ответа не следует. Безостановочная истерика затмила разум Венира похлеще чем алкоголь и наркотики. Сейчас он лишь сопит, ведь слёзы давно выплаканы. Тело ненормально сотрясается, слышен глубокий выдох, а затем и вдох.       Бледные пальцы Вильветт тянутся к голове парня и аккуратно зарываются в непослушные зелёные локоны, мягко потрёпывая их. Наконец, парень отрывается от ткани, смотря на близняшку заплаканными донельзя глазами, в которых плещется безграничная любовь и преданность, граничащая с одержимостью. Наша рассказчица знавала много знатных господ, чьи собаки готовы были ради хозяев перегрызть глотку любому на кого укажет палец дворянский, но пожалуй она впервые видела пса, что без раздумий был готов убить себя, дабы хозяйка лишь кратко посмотрела на свою зверюшку. А впрочем, не об этом сейчас.       Всхлипы и сопение стихают, пускай до сих пор слышно тихое "прости". Венир нежно хватает бледную ладонь, прижимая её к щеке, продолжая бормотать себе под нос извинения, а сестра просто смотрит, в её взгляде ещё видна бездна, но она заполняется чем-то тёплым, чем-то хорошим. На самом-самом дне этой пропасти видна маленькая искра надежды, таящая в себе столь много доброго, что невольно задумываешься, "разве она взаправду была тем монстром, который пытал тролля ради таланта и манипулировал братом ради выгоды"? — Венир, — каждая буква выдаётся с трудом, несмотря на то, что раны почти зажили. Брат уже готов внимать с благоговением всё сказанное его дражайшей Вильветт, неважно будет ли это оскорблением или снисходительной похвалой, он поймёт. Он не может подвести её вновь, — обними меня.       Красные от слёз глаза в недоумении посмотрели на девушку. Никогда ещё она не заявляла об этом открыто и с собственным желанием, ведь обычно именно близнец просил, чтобы ему уделили немного тактильного внимания, но сейчас это не столь важно.       Венир, не задумываясь, бросается на грудь сестры, утыкаясь носом куда-то около выпирающей ключицы. Вновь давясь собственными всхлипами и слезами, он заключает её в объятия, полные любви и обожания. Ладони Вильветт мягко ложатся на дрожащую спину, аккуратно поглаживая. Казалось, будто её заледеневшее сердце наконец растаяло, позволив чувствам овладеть и явить истинную личину юной особы, скрытую кем-то глубоко-глубоко внутри на долгие годы.       Олдама стояла чуть поодаль кровати и видела всё то, что Венир не видел за пеленой слепой любви. Как бездна в девичьих глазах сжирает без остатка искру надежды, как тамошние звери с особым наслаждением рвут и поглощают подаренную нежность, как ненасытная пропасть требует большего – это пугало и очаровывало, словно ядовитое блюдо на праздничном столе. Но самое жуткое происходит после, когда взгляд тёмно-голубых очей сталкивается с усталым взглядом женщины, и горничная видит; видит то, чего не должна была.       Голод потерявшей всё Принцессы Гордости.       Тут же страх сковывает тело, заставляя смотреть на всё происходящее стеклянными глазами. Это так ужасно, так плохо, так отвратительно, а самое главное, кого винить в текущих метаморфозах? Фанатов? Родителей? Тролля в сосуде? Или желание девушки добиться успеха не прикладывая никаких усилий? — Тише, тише, всё хорошо, — Вильветт отводит свой взгляд от служанки, впиваясь им в брата. Её руки сильнее прижимают к себе худощавое тело, но от желания ли успокоить? — теперь всё точно будет хорошо.       Расцветает новое желание... Самый уродливый цветок жадности!