***

      Блядь, вот это история. Сиди, слушай, не перебивай. Речь пойдет про пиздец, какой случился с одним пацаном в Магнитогорске, городе металла и похуизма. Город, где воздух пахнет окалиной и углем, а люди крепкие, как прокатный стан. Но даже здесь такого не видывали.       Звали пацана Артём. Но не Тёма красивый, а просто Артём, рыжий, веснушчатый, с вечным прищуром от заводской пыли. Двадцать лет, учился на сварщика в техникуме, жил с мамкой в хрущёвке на пятом этаже, с тем самым лифтом, который вечно застревал между третьим и четвёртым, воняя мочой и отчаянием. День был самый обычный, серый, как подошва кирзового сапога. Стоял ноябрь, с неба сыпалась мерзкая крупа, не снег и не дождь, а какая-то блевотная жижа, превращающая тротуары в каток. Артём только пришёл с практики. Руки пропахли металлом и гарью, в волосах застряли окалинки. Он скинул куртку в прихожей, прямо на ржавую вешалку, и потопал на кухню.       Кухня была маленькая, заставленная банками с маринованными помидорами, засаленная газовая плита, на столе – пустая пачка от «Беломора» и крошки. Мамка была на второй смене, так что он был один. Поставил чайник, достал пачку доширака. Готовил эту хуйню, эту пластиковую лапшу с пакетиком пыли, которая называется «вкус говядины». Заварил, накрыл крышкой от кастрюли, сел на стул, смотрел в окно. За окном – такие же пятиэтажки, ржавые балконы, забитые хламом, и трубы завода, упёршиеся в грязное небо. Тоска, блядь, смертная.       И тут его начало щекотать в носу. Знакомое чувство, предчувствие чиха. Он сморщился, потер переносицу костяшками пальцев. Щекотка усиливалась, превращалась в навязчивый, нестерпимый зуд где-то глубоко в пазухах. Он зажмурился, откинул голову назад, губы сами сложились в эту идиотскую гримасу, готовящуюся к выстрелу. Вдох – глубокий, судорожный. Воздух со свистом пронесся по носовым ходам, и…       ПИЗДЕЦ.       Это не был обычный чих. Это был ураган. Взрыв. Катаклизм, рождённый где-то в глубинах его организма. Он не просто чихнул. Он извергнул из себя всю накопившуюся гадость мира. Раздался оглушительный, лающий звук, от которого задребезжала посуда в шкафу. Но это была не главная хуйня.       Главная хуйня была в том, что последовало за этим звуком.       Вместо того чтобы чувствовать привычную, почти приятную пустоту в носу после чиха, Артём ощутил странную, густую, тёплую и невероятно объёмную массу, которая с силой, вышибающей мозги, вырвалась из его ноздрей. Она не была прозрачной или беловатой, как положено соплям. Она была… тёмной. Тёмно-коричневой. И консистенция была не сопливой, а… пастообразной. Густой, как деревенская сметана.       Он сидел с открытым ртом, не в силах пошевелиться. Из его носа, из обеих ноздрей, медленно, как две жирные, отвратительные гусеницы, вылезали и свисали почти до подбородка два толстых, длинных жгута ТЁМНО-КОРИЧНЕВОГО ЦВЕТА. Они болтались, мерзко колеблясь, и от них исходил запах. Не запах соплей. Не запах простуды. Это был ёмкий, настойчивый, совершенно недвусмысленный и абсолютно узнаваемый запах. Запах свежего, ещё тёплого говна.       Артём застыл. Его мозг, заторможенный усталостью и дошираком, пытался обработать информацию. Сигналы шли от органов чувств: зрение – вижу коричневое, обоняние – чую говно, осязание – чувствую густоту и температуру. Логика выдавала ошибку. Такого не бывает. Сопли – это из носа. Говно – это из жопы. Это аксиома. Это основа мироздания, как то, что Магнитогорск стоит на Урале.       Он медленно, как в страшном замедленном кино, поднял руку и потрогал одну из свисающих коричневых масс. Палец утонул в чём-то тёплом, мягком и невероятно вонючем. Он отдернул руку, будто обжёгся. На его пальце остался жирный, коричневый след. Он посмотрел на стол. На пластиковую миску с дошираком. Рядом с миской лежала вилка. И на чистом, белом пластике стола, прямо перед ним, лежали несколько толстых, тёмных брызг. Те самые, что вылетели из него с первым, самым мощным импульсом чиха.       Тишина на кухне была оглушительной. Слышно было только, как за окном воет ветер и капает вода с подтаявшего подоконника. А потом его вырвало. Рвотный спазм поднялся из самого желудка, с силой вытолкнув наруху полупереваренную лапшу и бульон. Он наклонился над полом, блюя прямо на линолеум, в лужу собственной блевотины, не в силах оторвать взгляд от этих двух коричневых жгутов, болтающихся у него из носа.       — Что… что это, блядь? — прохрипел он сам себе, и голос его был чужим, полным ужаса.       Он попытался дёрнуть головой, чтобы стряхнуть эту хуйню. Жгуты качнулись, но не отвалились. Они были липкими, вязкими, словно приклеенными. Он потянулся за рулоном бумаги с газетницей, оторвал клок, смял его и попытался вытереть нос. Бумага мгновенно пропиталась коричневой жижей, размазав её по верхней губе и щекам. Запах усилился, став просто невыносимым. Он чувствовал его вкус на задней стенке горла – горький, дерьмовый, отвратительный.       Паника начала подниматься, как вода в затопляемой шахте. Сначала тихо, потом всё быстрее, холодными пузырями, заполняя всё его естество. Он обосрался. Носом. Блядь, он буквально обосрался через нос! Как это, нахуй, вообще возможно? Это болезнь? Это конец света? Это проклятие?       Он вскочил, сдирая с себя футболку. Он пытался прочистить нос, зажав одну ноздрю и высморкавшись в раковину. Из другой ноздри с противным, булькающим звуком вылетел толстый коричневый сгусток и шлёпнулся в белую эмаль раковины, расплываясь мерзким пятном. Артём закричал. Тихо, сдавленно. Он повторил процедуру. Тот же результат. Из его носа, будто из дырявой трубы канализации, продолжало вытекать говно.       Он бросился в ванную. Включил воду, начал умываться, хлюпая ледяной водой в лицо, пытаясь смыть эту хуйню. Вода, смешиваясь с коричневой массой, стекала розовато-бурыми потоками, забивая слив. Он схватил зубную щётку, сунул её под кран и, в приступе отчаяния, попытался засунуть её в нос, чтобы прочистить забитые ходы. Щетина прошлась по воспалённой, нежной слизистой, вызывая новую волну боли и выделений. Ещё одна порция тёплого дерьма вылилась ему на руку.       — Нет, нет, нет, блядь, нет! — он бился головой о кафельную стенку, но это не помогало. Реальность не менялась. Он стоял в ванной, по пояс голый, весь в воде и в собственных дерьмовых соплях, и плакал. Рыдал, как ребёнок, смотря на своё отражение в зеркале. Его лицо было размазано коричневой грязью, из ноздрей по-прежнему торчали остатки катастрофы, глаза были дикими, полными животного ужаса.       Мысли метались, как тараканы по раскалённой сковороде. Рак? Какая-то хуёвая тропическая болезнь, которую он подхватил, блядь, в Магнитогорске? Глисты, которые проели дыру из кишки прямо в нос? Это пиздец. Конец. Он умирает. Медленно и очень мерзко.       Запах стоял в ванной невыносимый. Запах общественного туалета на вокзале, помноженный на личный стыд и ужас. Он понял, что он один. Совершенно один в этой ебнутой ситуации. Мама на смене. Друзья… какие у него друзья? Тарас, который вечно бухой? Лёха, который только про тачки и говорит? Нет, им не позвонишь. Скажешь: «Мужики, я обосрался носом», тебя поднимут на смех, а потом отправят в дурку.       Осталась одна надежда. Скорая. Врачи. Они должны знать. Они видели всякое. Может, это какая-то известная медицинская хрень? Диагноз такой есть: «Спонтанная носовая дефекация». Хуй знает. Надо звонить.       Он побежал в комнату, поскользнувшись на луже блевотины на кухне и ебаясь об стол. Боль пронзила бедро, но он не обратил внимания. В комнате, на тумбочке, лежал его старый, потрёпанный смартфон. Он схватил его липкими, вонючими пальцами. Экран замигал, покрываясь коричневыми разводами.       Он с трудом нашёл номер, пальцы дрожали, не попадали по кнопкам. Наконец, соединение прошло. Раздались гудки. Каждый гудок казался вечностью. Он молился всем богам, чтобы взяли трубку.       — Скорая помощь, слушаю вас, — женский голос, усталый, безразличный.       — Алло! — голос Артёма сорвался на визг. — Алло, блядь, помогите!       — Успокойтесь, гражданин. Что случилось? Адрес назовите.       — Адрес… хрущёвка на Проспекте Карла Маркса, 42, кв. 37. Пятый этаж. Артём. Мне двадцать. Тут… тут пиздец.       — Какие симптомы? — голос оставался спокойным, будто она слушала о погоде.       — Симптомы… блядь… я чихнул, понимаете? Чихнул, сука!       — И?       — И у меня… у меня из носа пошло говно! — выкрикнул он, и в голосе его слышались слёзы. — Понимаете? ГОВНО! Из носа! Я обосрался носом, блядь!       На том конце провода наступила пауза. Длинная. Слишком длинная.       — Гражданин, — голос медсестры стал осторожным, словно она разговаривала с буйным психическим. — Вы не употребляли алкоголь? Наркотические вещества?       — Нет, блядь, нет! Я с практики пришёл, доширак ел! Я в трезвом уме, ёб твою мать! Ко мне приезжайте! Из носа говно течёт! Не останавливается! Пахнет, блядь, как из параши! Вы что, не понимаете?       Ещё одна пауза. Потом вздох.       — Дежурная бригада свободна. Выезжаем. Ждите.       Трубка бросила. Артём отшвырнул телефон на кровать. Ждите. Блядь, как ждать? Он сидел на краю кровати, трясясь как в лихорадке. Он боялся пошевелиться, боялся снова чихнуть или кашлянуть. А вдруг хуже? А вдруг из ушей пойдёт? Или из глаз? Эта картина стояла перед ним: он, Артём, двадцатилетний пацан, стоит по колено в говне, которое хлещет из всех отверстий его тела.       Он снова посмотрел на себя в зеркало на шкафу. Картина была удручающей. Лицо в коричневых разводах, футболка снята, торс худой, волосы взъерошены. А из носа… блядь, из носа всё ещё сочилась эта коричневая жижа, теперь уже более жидкая, но от этого не менее вонючая. Он чувствовал, как она стекает по горлу, когда он глотал. Этот вкус, привкус дерьма во рту, сводил его с ума.       Он услышал сирену. Сначала далёкую, потом всё ближе. Сердце заколотилось, затая надежда. Он подбежал к окну, отодрал залипшую занавеску. Во двор, рассекая грязь, заехала машина скорой помощи, «газель» белого цвета с красными полосами, вся в брызгах ноябрьской грязи. Из неё вылезли двое: санитар, здоровый мужик в синей униформе, и врач, женщина лет сорока, в белом халате, накинутом на куртку, с усталым, помятым лицом.       Артём бросился к входной двери, отодвинул щеколду. Он стоял там, в полумраке прихожей, дрожащий, вонючий, жалкий, и ждал. Послышались тяжёлые шаги по лестнице, скрип ступеней. Потом стук в дверь.       — Открывайте! Скорая!       Он распахнул дверь. На пороге стояли санитар и врач. Запах, который вырвался из квартиры, ударил им в нос, как физическая пощечина. Врач моргнула, её лицо исказилось от гримасы отвращения. Санитар отступил на шаг.       — Ну-ну, что у нас тут? — проговорила врач, стараясь сохранить профессиональное спокойствие, но её голос дрогнул.       — Я… я звонил, — просипел Артём. — Это я. Из носа… говно.       Он отвел их на кухню. Картина была, как в фильме ужасов. Лужа блевотины на полу, размазанная его ногой. Раковина, заляпанная коричневыми сгустками. Стол с брызгами. И он сам – главный экспонат этого музея пиздеца.       Врач, представившаяся как Светлана Викторовна, достала одноразовую маску и надела её. Но даже сквозь маску запах был ощутим.       — Садитесь, — приказала она, указывая на стул.       Артём послушно сел. Санитар, мужик по имени Геннадий, стоял поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на Артёма с таким выражением, будто видел пришельца.       — Расскажите, что произошло?       — Да я уже говорил! Я чихнул! И всё… пошло. Сначала густое, как… как пластилин, блядь. Потом пожиже. Не останавливается. И пахнет… вы же чувствуете, блядь, как пахнет?       Врач кивнула, её глаза были серьёзными. Она приложила фонендоскоп к его груди.       — Дышите.       Он дышал. Дышал и чувствовал, как внутри носа всё булькает.       — Давление повышенное, пульс за сто, — констатировала она. — Теперь давайте посмотрим на… на очаг.       Она взяла одноразовый шпатель и маленький фонарик.       — Запрокиньте голову.       Артём послушно откинулся. Светлана Викторовна посветила ему в нос. Он видел, как её глаза расширились. Она замерла на несколько секунд, потом медленно опустила фонарик.       — Ген, — позвала она санитара, не отводя взгляда от Артёма. — Глянь-ка.       Геннадий нехотя подошёл, наклонился. Посветил. Выпрямился. Почесал затылок.       — Ну, — произнёс он с неподдельным изумлением. — Вот это говно. В прямом смысле.       — Это… это что? — спросил Артём, с надеждой глядя на врача. — Это лечится?       Светлана Викторовна сняла маску. Её лицо было сосредоточенным.       — Молодой человек, то, что я вижу… это не сопли. По консистенции, цвету и… гм… запаху, это действительно каловые массы.       Артём простонал.       — Но как, нахуй? Как?       — В медицине есть понятие «ороациальный свищ». Это патологическое сообщение между полостью рта, носоглоткой и кишечником. Обычно это врождённый дефект или следствие тяжёлой травмы, рака. Но чтобы так… спонтанно… и с таким, простите, напором… — она покачала головой. — Я такого не видела. Вам нужно срочно в стационар. В хирургию. Нужна томография, срочная консультация проктолога и ЛОРа. Геннадий, готовь носилки.       — Я дойду! — взмолился Артём.       — Нельзя напрягаться. Любое усилие, кашель, чих – может усугубить ситуацию. Ложитесь.       Геннадий разложил складные носилки прямо на кухне, рядом с лужей блевотины. Артём, покорный, как агнец, лёг на них. Он чувствовал себя полным дерьмом в самом прямом смысле. Его накрыли одеялом, пристегнули ремнями. Геннадий взялся за один конец, Светлана Викторовна – за другой.       — Поехали, — буркнул санитар.       Несение по лестнице стало для Артёма новым кругом ада. Они спускались с пятого этажа, и на каждой площадке ему казалось, что вот-вот из подъезда выйдут соседи и увидят его, вонючего, лежащего на носилках, с торчащими из-под одеяла пятнами дерьма на лице. Они вынесли его на улицу. Морозный воздух обжёг его разгорячённое лицо. Крупа щёлкала по одеялу. Прохожие, их было немного, останавливались и смотрели с любопытством.       — Что с парнем? — крикнул какой-то мужик из подъезда.       — Отравление, — коротко бросила Светлана Викторовна, не останавливаясь.       Загрузили в «газель». Запах внутри был концентрированным, как в газовой камере. Геннадий сел за руль, Светлана Викторовна – рядом с Артёмом. Машина тронулась, подпрыгивая на колдобинах.       — Я умру?       — Нет, — ответила врач, глядя в окно на проплывающие серые дома. — Но обследование будет… неприятным.       Они приехали в городскую больницу №1. Двери распахнулись, и его внесли в приёмное отделение. Здесь пахло хлоркой, лекарствами и человеческой тоской. Дежурная медсестра, увидев их, подняла брови.       — Светлана Викторовна, что везешь?       — Особый случай, направление в хирургию. Подозрение на свищ. Носо-кишечный.       Медсестра посмотрела на Артёма, потом на коричневые разводы на его лице, потом снова на врача.       — Шутишь?       — Хотела бы я.       Его переложили на каталку и повезли по длинным, вылизанным хлоркой коридорам. Он лежал и смотрел в белые, люминесцентные лампы на потолке. Он думал о мамке. Что она скажет, когда вернётся с завода? «Сынок, а почему в квартире пахнет говном, а тебя нет?» Он думал о группе. Что скажут ребята? «Артём, ты где, блядь? Сварку завтра сдавать!» А он тут, в больнице, с дырой между носом и жопой.       Его закатили в палату, куда позже пришёл хирург, мужчина с усталыми глазами и руками, пахнущими мылом. Осмотр повторился, но уже более тщательный, с применением зеркал и каких-то тонких, холодных инструментов, которые засовывали ему в нос, вызывая новые позывы к рвоте.       — Да, интересно, — бормотал хирург. — Очень интересно. Никакой видимой травмы. Слизистая носоглотки… в каловых массах. Прямой кишка… пока без особенностей. Нужна колоноскопия и МРТ.       Артёму поставили капельницу, сделали укол. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как лекарство растекается по вене холодной волной. Шок начал отступать, оставляя после себя пустоту и стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Он, взрослый мужик, обосрался. Причём так эпично, так изощрённо, что об этом, наверное, будут писать в медицинских учебниках.       Он уснул. Его сны были чёрно-коричневыми, полными запахов раскалённого металла и свежего дерьма. Он просыпался от того, что ему снилось, будто он чихает, и из него вылетают целые комья, заляпывая стены, потолок, лица врачей.       Утром его повезли на обследования. МРТ – он лежал в трубе, слушая стук аппарата, и боялся, что его вырвет или, того хуже, из носа снова хлынет поток прямо здесь, в стерильной комнате. Потом колоноскопия – унизительная и болезненная процедура, когда тебе в задний проход засовывают шланг с камерой.       Врачи ходили вокруг него, как учёные вокруг редкого насекомого. Они совещались, спорили. Диагноз был неясен. Свища так и не нашли. Все пути были чисты, как будто дерьмо материализовалось прямо в его носоглотке из ниоткуда.       Прошла неделя. Выделения прекратились сами собой, как будто и не было ничего. Его нос пришёл в норму, если не считать лёгкого, въевшегося запаха, который, как ему казалось, ничем нельзя было вывести. Его выписали с диагнозом «Острая дисфункция желудочно-кишечного тракта неясной этиологии с атипичной симптоматикой». По-русски – «Хуй его знает, что это было».       Он вернулся домой. Мамка отмыла квартиру, но в воздухе всё ещё витало воспоминание о том дне. Ребята из группы, узнав, что он «отравился», ржали, но он молчал. Он не мог рассказать правду.       С тех пор прошло несколько месяцев. Артём закончил техникум, пошёл работать на завод. Всё вроде бы наладилось. Но он стал другим. Он боялся простуды. Боялся щекотки в носу. Каждый раз, чувствуя приближение чиха, он хватал носовой платок, зажимал нос и чихал в себя, вглубь, вызывая боль в ушах и голове, лишь бы не повторился тот пиздец.       Он понял одну вещь. Жизнь – это пиздец. Иногда большой, кровавый, а иногда – маленький, мерзкий, вонючий, вылезающий из твоего собственного носа в самый обычный ноябрьский день в Магнитогорске. И ты никогда не знаешь, когда этот пиздец случится с тобой. Просто живёшь и боишься чихнуть.