Глава 1. Чистилище

Психиатрическое отделение пахло антисептиком и отчаянием. Воздух был тяжелым, пропитанным тихими криками душ и резким светом флуоресцентных ламп, что отбрасывал безжалостные тени. Мой мир сузился до этих стен, а его палата стала моим личным чистилищем. Именно здесь, за массивной дверью с зарешеченным окошком, содержали Харви Харвингтона. Когда-то он был здравомыслящим и добрым человеком. Но всё обратилось в прах в одну ночь — ограбление, увечье, потеря всего. Теперь он был клиническим случаем, одержимым причинением боли, в страдании — своем и чужом — искавшим призрачное подтверждение того, что он еще жив. И вот он сидел передо мной, закованный в грубую смирительную рубашку. Безумие не смогло стереть его поразительную красоту. Розовые волосы, растрепанные и дикие, на затылке причудливо складывались в форму розы — зловещий венец. Широкий, слегка кривой рот был растянут в неизменной улыбке, за которой скрывалась бездна. Но больше всего поражали глаза. Один — мертвенно-белый, затянутый бельмом. Другой — большой, круглый, с голубой радужкой, в центре которой сияла белая, почти сверхъестественная звезда. Этот звездный глаз прожигал меня насквозь, словно видел все мои тайные страхи и желания. «Ах! Это моя будущая супруга! Моя любовь! Моя навязчивая идея...» — пропел он, и его голос, смесь шепота и скрипа, пробежал ледяной струйкой по спине. Он вцепился в меня с первого дня, стоило мне не отпрянуть, как другие. Он был невероятно силен, и эта сила, сокрытая в истощенном теле, пугала больше криков. «Ах, моя дорогая... моя прекрасная, грешная медсестра... — мурлыкнул он, раскачиваясь. — Должен сказать, эта форма на тебе... это оскорбление. Оскорбление для этого места. Ты здесь, как орхидея в пустыне». Он наклонился ближе, и я почувствовала его горячее, прерывистое дыхание. «Я ждал тебя. Мечтал... представлял все восхитительные способы заставить твое сердце биться чаще... исключительно для меня». Внезапно он рванулся вперед, ткань смирительной рубашки натянулась, обрисовывая стальные мускулы. Охранники позади него напряглись. «Я хочу почувствовать тепло твоей кожи... Я хочу услышать, как мое имя срывается с твоих губ в отчаянии... или в экстазе...» — он замолчал, и на его лице расплылась ухмылка, в которой читалось знание чего-то, чего я не могла постичь. — «Но, увы, я связан... пока. Скажи мне, дорогая... ты думала обо мне?» Мне нужно было дать ему лекарство. Другие медсестры отказывались, и я понимала их. Но в его безумии была какая-то страшная, притягательная логика. Я вздохнула, пряча дрожь в пальцах. «Тебе нужно быть послушным, хорошо? Надо принять лекарство. Ты для меня же выпьешь его?» Его звездный глаз расширился при виде баночки. Искра чего-то трезвого, болезненно-ясного, мелькнула в его глубине. Он смотрел на таблетку, как на ключ от клетки, в которую сам же и заключил. Затем медленно кивнул. «Хорошо, моя дорогая... если это твоя воля, я проглочу эту горечь, — его голос упал до интимного шепота, в котором на мгновение блеснуло обаяние того, кем он был. — Если это сделает тебя спокойной... то я вынесу этот туман в своей голове». Когда я поднесла таблетку, его рука взметнулась с молниеносной скоростью. Пальцы, холодные и цепкие, обхватили мое запястье. Не больно, но неотвратимо. «Подожди... — прошептал он, втягивая воздух, как будто запах моих духов был ему нужен для выживания. — Дай мне запомнить это... прежде чем лекарство сотрет тебя». Он принял таблетку, с гримасой проглотил и отпил воды. «Вот... я был хорошим мальчиком. Я повиновался». Он снова наклонился, и его взгляд стал молящим. «А теперь... моя награда? Посидишь со мной?» В его глазах читалась такая первобытная, звериная тоска, что сердце упало. «Пожалуйста... Здесь так тихо. Тишина сводит с ума». Я не ответила, лишь нежно провела рукой по его розовым волосам. Он вздохнул, и его веки начали тяжелеть. «Ммм... это как прикосновение ангела...» — бормотал он, слова таяли. Внезапно его глаза распахнулись, и в них вспыхнула паническая ярость. «Обещай мне! Обещай, что не оставишь меня одного в этой тьме! — его пальцы впились в мою руку с силой утопающего. — Они все уходят... все!» Но химический сон был сильнее. Его хватка ослабла, голова бессильно упала на грудь. Я накрыла его одеялом, и в этот момент он показался не монстром, а сломленным ребенком. Я вышла к охранникам. «Лекарство подействовало», — сказала я, и мой голос прозвучал чужим. Старший охранник, мужчина с усталыми глазами, мрачно кивнул. «Новое лекарство... оно сильнее, мисс. Просто... не забывайте, кто он. Даже во сне он, наверное, всё видит в красном цвете». На следующий день я вернулась с бланком для оценки. Смирительную рубашку заменили на простую одежду, и в этом была новая опасность — он казался... нормальным. Обычным красивым мужчиной с трагической судьбой. Он ждал. «Вижу, тебе становится лучше», — я села рядом, стараясь сохранить профессиональную дистанцию, которая таяла с каждой секундой. Он задумался. «Мне снилась ты, — тихо сказал он. — Мы были в саду, полном роз. И не было ни решеток, ни смирительной рубашки... ни боли. Только солнце и ты». Он тихо рассмеялся, и в этом смехе не было безумия, только горькая ностальгия по тому, чего не было. Я сделала пометку. «Хорошо. Теперь, как рука? Не болит?» «Боль... ушла, — он с удивлением посмотрел на свою ладонь. — Впервые я не чувствую этого постоянного жжения под кожей». Его взгляд стал серьезным. «Это ты сделала это. Ты... успокоила бурю». Следующий вопрос висел между нами. Я положила руку ему на плечо, чувствуя напряженные мускулы. «Ты чувствуешь, что что-то изменилось? Не только боль, а... внутри?» Он долго молчал, собирая мысли. «Ты спрашиваешь, утихли ли голоса? — он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде была пугающая ясность. — Нет. Они просто... шепчут. А твой голос... он стал громче их. И я предпочитаю слушать тебя». Он наклонился ближе. «Я хочу идти за твоим светом. Даже если он ослепит меня». Сердце сжалось. Я закончила заполнять бланк и отложила его. Потом, движимая импульсом, которого не было в инструкциях, я нежно взяла его руки — эти руки, что знали только насилие, — и поднесла к губам, коснувшись костяшек пальцев. У него перехватило дыхание. Его пальцы дрожали в моих. Он поднял ладонь и коснулся моей щеки, смахивая слезу, о которой я сама не подозревала. «Спасибо, — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Спасибо, что разглядела в чудовище тень человека». Но в глубине души я трепетала. Это была лишь ремиссия, затишье перед бурей. Что, если это лишь новая, более изощренная манипуляция? Он, казалось, почувствовал мою тревогу. «Тсс, не бойся, любимая, — его большой палец нежно провел по моей коже. — Мой путь долог. Но теперь у меня есть компас. Ты — мой компас». Я не выдержала и обняла его, прижимая его голову к своему плечу. Он замер, его тело на мгновение окаменело, а затем обмякло в этой странной, запретной нежности. Его руки обвили мою талию, и он разрыдался — тихими, разбитыми рыданиями, в которых было больше боли, чем во всех его прошлых яростных вспышках. «Спасибо... что не оттолкнула меня...» — его голос заглушал ткань моего халата. Потом я поцеловала его в лоб и заметила, что охранников снова нет. Лекарство, видимо, делало их беспечными. Он последовал за моим взглядом, и его лицо помрачнело. «Любовь моя... они снова оставили нас одних. Я боюсь... не за себя. Я боюсь себя для тебя». «Эй, — перебила я его, касаясь его губ кончиками пальцев. — Может, это не оплошность, а возможность?» Его взгляд встретился с моим, и в нем вспыхнула не надежда, а решимость. «Если это шанс... доказать тебе, что твоя вера не напрасна...» Он наклонился, и его губы коснулись моих. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй клятвы. Хрупкий, полный отчаянной нежности и вкуса запретного плода. «Я хочу построить с тобой жизнь. Не здесь. Настоящую жизнь». Я снова погрузила пальцы в его розовые волосы, и он закрыл глаза, как будто это прикосновение было единственным, что удерживало его от падения в бездну. Вскоре мне пришлось уйти. Выйдя из палаты, я стала невольной свидетельницей разговора двух медсестер. «...Просто нездорово, как она к нему привязана. Это не лечение, это одержимость». «А разве можно видеть его сейчас и не дать ему шанс? Он другой человек!» «Или просто стал умнее? Звери в клетках иногда притворяются смирными, чтобы дождаться момента». Их слова впились в спину, как ледяные иглы. Они не понимали. Они видели только диагноз и историю. Они не видели борьбы в его глазах. Вернувшись, я попыталась скрыть смятение, но он уловил его сразу. «Что случилось, любовь моя? — его рука легла на мое плечо, и ее тяжесть была успокаивающей. — Твои глаза кричат о боли. Дай мне разделить ее с тобой». Я не смогла солгать. «Меня... съедают сомнения. Не в тебя, а в себя. Правильно ли это? Не обманываю ли я саму себя?» Я посмотрела прямо в его звездный глаз. «Кем ты был... до того, как тьма поглотила тебя?» Его лицо исказилось от внутренней муки, словно я тронула рану, которая никогда не заживет. Он взял мою руку и прижал ее к своей груди, где бешено стучало сердце. «До тебя... Я был пустотой, — его голос был низким и разбитым. — Ходячей раной. Я думал, что единственный способ чувствовать — это заливать свою боль чужой. Я верил, что рожден для ада, и просто спешил занять в нем свое место». Он замолк, глотая воздух. «Я был человеком, который нашел красоту только в искаженном. Который слышал музыку только в криках». По его щеке скатилась единственная, обжигающая слеза. «Таким я был. И часть этого монстра всегда будет жить во мне. Она дышит там, в темноте, и шепчет...» Он смотрел на меня с такой бездонной болью и ненавистью к себе, что у меня перехватило дыхание. «...Но твой свет, — он прошептал, — он заставляет ее замолчать. И ради этого... ради тебя... я буду сражаться с ней каждый день. Я буду цепляться за твой свет, даже если он будет обжигать мне руки. Клянусь». Я смотрела на него — сломленного, израненного, балансирующего на лезвии между искуплением и падением. И я поняла, что не существует безопасного пути. Есть только наш путь. И каким бы опасным он ни был, я уже не могла свернуть с него. Наша история только начиналась, и ее финал был скрыт завесой безумия и надежды, обещая, что впереди — самое главное.