В очередной раз

Эррантиям вредно подолгу находиться в безвременье. Их суть разрушается, они теряют силу, а вместе с ней и память, единственное, что у них есть. Николь пробыла в безвременье слишком долго. Она не помнила, зачем пришла сюда, и сколько бродила по коридорам этого замка, и почему очнулась в старой часовне… Помнила своё имя. Свою историю. Но, кажется, лишь маленькую её часть. Николь выскользнула из часовни и вернулась обратно — к тем, кого она могла вспомнить. Она вилась вокруг своей неслучившейся семьи, вокруг той, кто заняла её место; она мечтала о мести, но не знала, способна ли её совершить. Николь последовала за Василисой на Осталу, она смотрела на неё сквозь зеркала и неверные отражения; иногда ей казалось, что девушка за стеклом была бы её подругой; иногда — что злейшим врагом. Николь пошла за Василисой и тогда, когда ключники отправились в Змиулан — и попалась в ловушку. Тени сомкнулись вокруг неё, не выпуская, не давая исчезнуть и спрятаться — а потом отпустили, свиваясь в плащ за спиной своего хозяина. Николь не хотела знать, сколько эррантий он поглотил до неё, и сколько ещё поглотит; она чувствовала смерть, пропитавшую его, так же, как запах роз в саду и холод ночного тумана. Может, даже отчётливее. Астрагор не стал поглощать её силу. Он предложил ей сделку. Тело Василисы. Жизнь на её месте. Корону Времени, если Николь окажется достойной неё. Всё, чего она пожелает — в обмен на небольшую услугу. Николь согласилась. На мгновение ей показалось, что она сделала это не в первый раз; что она уже видела Астрагора, что уже ходила по коридорам этого замка — но ощущение прошло, так и не оформившись в мысль. Николь осталась одна. Она снова вертелась на Эфларе: говорила с ключникам, давала им советы — верные ли? Не всегда. Николь тянула силы из Василисы, медленно, потихоньку, так, как могут только самые близкие эррантии; она заставила её довериться себе, она подслушала её часовое имя, она сделала столько, сколько только могла сделать одна маленькая девочка без своего временного коридора… …Иногда Николь спрашивала себя: для чего? Почему она согласилась на сделку, почему делала всё для того, чтобы помочь ему — гораздо больше, чем обещала, больше, чем нужно было ей для того, чтобы получить обещанные тело и жизнь. Николь не знала, сколько ей лет. Она помнила множество путей своей жизни — неслучившейся жизни; в том числе те, где она доживала до весьма преклонного возраста. Она помнила безвременье, и тишину, и знала гораздо больше, чем знают девочки, которые выглядят, как она, и вела себя не так, как ведут себя дети. Иногда Николь казалось, что она тает, растворяется среди всех этих воспоминаний; иногда — что в них не хватает чего-то, что было для неё важным. Может быть, самым важным на свете. Тогда Николь возвращалась в Змиулан. Там, среди тьмы и прохлады, ей всегда становилось легче, и сила хозяина замка казалась не пугающей, но уютной… Там ей не казалось, что она что-то потеряла. Там Николь знала, для чего это всё. Когда Астрагор провёл для неё обряд перевоплощения, Николь не удержалась на ногах. Мир живых оказался таким… ярким. Звуки, запахи, цвета и эмоции — всё навалилось на неё, закружило в бесконечном водовороте, и Николь упала в этот вихрь, схватилась за виски, не замечая, что её поддерживают знакомые руки. Когда она пришла в себя и попыталась объяснить, что произошло, Астрагор ответил просто — «Я знаю». Иногда ей казалось, что он знает её гораздо дольше, чем она знает его. Когда Николь надела Корону — она была рада. Счастлива, свободна, горда… И к этим чувствам примешивалось ещё одно, тонкое, странное и звенящее — облегчение. Как будто что-то наконец кончилось. Как будто оборвалась внутри какая-то нить, и Николь стала свободна от чего-то, что слишком долго терзало её. Астрагор улыбнулся ей, и слишком юные глаза, ещё недавно бывшие голубыми, затопила чернильно-чёрная тьма.