I

      К седьмому курсу у Джинни поклонников было много — хоть отбивайся от них. Какой-никакой опыт тоже присутствовал, но ничего не было серьёзно — всё «не по-взрослому», как часто шутили однокурсницы.              Внезапная встреча всё изменила. Сначала случайное столкновение, а спустя какой-то несчастный месяц — он лекции читает, будучи её профессором. У Джинни в голове не укладывалось. Разум кричал о запрете. Но прошло так мало времени, и он заполонил все её мысли. Отодвинул всех ухажеров на задний план. Они стали неинтересны, скучны. Наивные дети на фоне него. Профессор же заставлял читать сложные книги, рассказывал умные вещи. Для кого-то это могло быть наказанием. Для Джинни же это стало своеобразной отдушиной.              ***             Смена профессоров по Защите от Темных искусств из года в год стала чем-то привычным. Никто не ждал ничего необычного, смирились с тем, что приходится привыкать. Но на седьмом курсе новый профессор произвёл настоящий фурор.              Стоило ему первый раз войти в класс и представиться, как все замолкли, уставившись во все глаза. И было на что смотреть: он словно сошёл с мраморного постамента. Безупречная укладка, черты лица, от которых невозможно было отвести взгляд, и каждый жест, каждая интонация, каждая, казалось бы, случайная эмоция — всё было выверено. На него хотелось смотреть, его хотелось слушать. Но для Джинни истинным произведением искусства были его руки. Стоило ему обхватить палочку и взмахнуть ею, как её взгляд прилипал к этим длинным, изящным пальцам, завороженно следя за каждым движением.              И ложью было бы сказать, что лишь девушки были впечатлены новым профессором. Многие парни, как ни ворчали вначале, вскоре неохотно, но признали его авторитет. Пусть их и раздражало бесконечное щебетание однокурсниц, ничего не могли с этим поделать, соревноваться с профессором Реддлом было бесполезно.              За обедом однокурсницы, усаживаясь рядом, говорили о его новом костюме, вздыхали мечтательно. Джинни молча ковыряла вилкой пирог, чувствуя себя чуждой этому всеобщему громкому обожанию.              — Он красивый, но скучный. Такой вечно безэмоциональный. Никакого развлечения, — заявила Макдональд, перебивая общий восторг.              Эта случайная реплика засела в сознании Джинни глубже, чем все восторги. Она невольно стала замечать: профессор Реддл никогда не ругался, всегда относился к их оплошностям снисходительно. Ни досада, ни раздражение, ни улыбка — ничего не отражалось на его безупречном лице. Вечно сдержанный, не допускающий ни единой эмоции. И что-то в Джинни, вечно живой и вспыльчивой, переклинило. Ей страстно, до дрожи, захотелось увидеть в этих ледяных глазах хоть искру настоящего чувства.              С этого дня её поведение изменилось. Хватило всего какого-то месяца, чтобы среди учеников её в шутку стали называть «головной болью профессора Реддла». Сначала это были незначительные проделки: перебить профессора во время лекции, поспорить с каким-нибудь утверждением — даже если Джинни изначально была не права, не важно, говорила она уверенно. После пошли в ход «вредилки», вроде фейерверков, подаренных близнецами для подобных случаев. Последней каплей, стали, пожалуй, старые добрые «забастовочные завтраки», которые использовали многие перед проверочной.              — Мисс Уизли, — тишина в классе стала абсолютной. Голос Реддла не изменился, но тем не менее пробрал до костей. — После занятий жду вас в кабинете. Подробно объясните, какими путями ваши братья поставляют вам эту гадость.              О, это была настоящая злость, такая желанная яркая эмоция, которой Джинни и добивалась. Но этого оказалось мало. Хотелось больше.              Снятие баллов вскоре сменилось бесконечными отработками. Порой Джинни казалось, что некоторых однокурсников она видит реже, чем Реддла. Но желаемого она добилась: профессор перестал казаться живой статуей без чувств и эмоций. Пусть и едва заметно. Теперь она улавливала, как он чуть слышно вздыхал, подвигая к себе новую стопку пергаментов; как потирал переносицу, когда свет от лампы становился слишком тусклым; как пытался скрыть зевок, прежде чем отпустить её и уйти самому.              Первые отработки были невыносимо скучными. Он заставлял её вручную разбирать многочисленные свитки, накопленные годами другими профессорами, раскладывать их по коробкам. Джинни чуть не засыпала временами, присаживаясь на парту, чтобы передохнуть. Отрезвлял мягкий удар по макушке каким-нибудь из тех самых пергаментов. Джинни оборачивалась — Реддл не отрывал взгляда от собственных бумаг, будто ничего не произошло. Она демонстративно вздыхала, но продолжала работу.              Когда ему становилось скучно, наведение порядка сопровождалось лекциями на самые неожиданные темы: от манер до нюансов сложной магии. И как бы он ни пытался отчитывать её, говорить о последнем ему нравилось заметно больше. Джинни поддерживала такие разговоры, и каждый раз ловила на себе его быстрый, оценивающий взгляд, в котором читалось легкое удивление.              Их разговоры всё чаще соскакивали на опасные темы. Реддл мог с невозмутимым видом заговорить о принципах, лежащих в основе Темных искусств, — не одобряя, но и не осуждая, просто констатируя факты. И останавливался не сразу, лишь спустя несколько фраз, будто с трудом вспоминая, с кем обсуждает подобное.              Выросшая в атмосфере полностью противоположной слову «серьезно», Джинни не сразу привыкла. Реддл никогда не делал и не говорил ничего лишнего, чётко удерживал границу между ними. И это стало привычным, естественным, пока в Джинни что-то не щелкнуло.        ***             Зима полностью вступила в свои права, и пока в коридорах Хогвартса гуляли сквозняки, в кабинетах было тепло, временами душно, благодаря накладываемым чарам. На Защите от Темных искусств Джинни, по обыкновению — когда занятия были сдвоенные, — села с Полумной.              Профессор Реддл вошёл в кабинет ровно со звуком колокола. Спустился медленно, приветствуя всех, скинул пиджак, аккуратно повесив на спинку стула. Остался в белоснежной рубашке с затянутым галстуком. Начал рассказывать что-то, но Джинни не слушала. Глаз от него отвести не могла. Ткань уж больно красиво обтягивала подтянутое тело, давая возможность воображению разгуляться. А затем, словно назло слабым попыткам Джинни сохранить хладнокровие, Реддл принялся закатывать рукава. Каждое его медленное, изящное движение было живым воплощением самой красоты.              Джинни невольно вспомнила их первую встречу, случившуюся за месяц до начала учебного года.              Она — вечером, по глупости, забежавшая в Лютный переулок. Он — так вовремя появившийся, чтобы помочь, спугнуть пьяного волшебника. Реддл тогда вышел из темноты, внушая ужас не меньше, чем приставший мужчина. И пока он не зажёг палочку, Джинни жалась спиной к холодной стене.              — Юным девушкам не место здесь, — насмешка с ноткой осуждения.              — Молодые мужчины в смокингах тоже не вписываются в Лютный.              Его тихая усмешка и дрогнувшие уголки губ отогнали страх. Ещё тогда, шагая с ним бок о бок и обмениваясь колкими фразочками, Джинни отметила его красоту.              — Джинни, — протянула руку в знак знакомства, когда вышли в Косой переулок.              Он оценивающе взглянул на неё, задержал взгляд на её ладони, взял её руку в свою и на мгновение коснулся губами костяшек.              — Том. Рад был помочь вам, Джиневра.              И ушёл, оставив её в полной растерянности.              Что тогда, что сейчас Джинни восхищалась. Не только физической красотой. Каждое его движение было частью картины. Произведение искусства, а не человек.              Взгляд соскользнул на его губы, и фантазия, разыгравшись, принялась подкидывать яркие образы: эти губы, растянутые в холодной усмешке, прикасаются к ней, изящные пальцы сжимают шею, забираются под блузку…              — Мисс Уизли.              Голос прозвучал так неожиданно, что Джинни вздрогнула. Фантазия растаяла, её сменил реальный Реддл, стоящий перед её партой, скрестив руки на груди. В классе стояла мёртвая тишина.              — Смотрю, способы защиты от проклятий не вызывают у вас ни малейшего интереса.              Джинни встретилась взглядом с профессором — и тут же зарделась, смущённая собственными мыслями. Он словно видел все те картины, что роились в её голове. Тон ледяной, осуждающий. Что было причиной тому — её порочные мысли или наглая невнимательность, — она понять не могла. Джинни предпочла поспешно уткнуться в пергамент, позволив волосам упасть по обе стороны от лица.              — Простите, профессор, — пробурчала она так тихо, что это услышал только он и пара ближайших однокурсников, отчего их изумлённые взгляды стали лишь невыносимее.              Оставшуюся часть пары она провела, не поднимая глаз. Каждая минута тянулась мучительно долго. Мысль о предстоящей отработке вызывала панику, хотя два дня назад, когда он назначал её, Джинни злилась. Он ведь нарочно выбрал день, зная о тренировке по квиддичу, которую Джинни пришлось переносить.              Когда закончились занятия и все разбрелись по гостиным, Джинни с неохотой — впервые за долгое время — поплелась в его кабинет.              На этот раз на партах новых коробок не стояло.              — Решили в этот раз меня скучными речами наказать, профессор?              Она врала, и он отлично это знал. Наблюдал, как она нерешительно переступила порог его кабинета. Джиневра остановилась у парты и, так не дождавшись от него ответа, подняла взгляд. В её глазах, как и в день их первой встречи, плясал тот самый дерзкий огонек — вызов. Даже в темноте она пыталась прикрыть страх этой напускной гордостью.              Её попытки казаться сильнее могли обмануть её сверстников, но не Тома. Он забавлялся, подыгрывал её игре, с легкостью парируя колкости и оставляя после занятий, сам будучи не против проводить с ней время. Джиневра скрашивала порой утомительную рутину преподавания. Собравшись с мыслями, Том коротким взмахом палочки заставил материализоваться пергамент и чернила на столе .              — Напишешь теорию, что сегодня прослушала, витая в облаках.              Джинни не послушалась, задумчиво склонила голову.              — Откуда мне информацию взять? Я действительно вас не слушала, профессор. Растерялась от вашего непривычного внешнего вида.              Реддл вскинул брови. Такую прямолинейность Джинни позволила себе впервые. Ей стоило бы прикусить язык, извиниться и сесть за парту. Вместо этого она прошла дальше. Стала неподалеку от его стола.              — «Непривычного»? Неужели вас так смутило отсутствие пиджака на мне, мисс Уизли? — Реддл откинулся на спинку стула. Тон его был спокойным, и один только взгляд сощуренных глаз предостерегал не продолжать эту игру.              Джинни надо было заткнуться. Покраснеть, смутиться. Что угодно. Но она шагнула дальше, непроизвольно тронула край стола, ведя по нему кончиками пальцев.              — «Смутило» — неверное слово, профессор. Я скорее…              — Или вы посчитали, что раз я вас спас летом, то имеете особую привилегию?              Джинни растерялась. Остановилась, так и не дойдя до него пары шагов. Уголки губ Реддла дрогнули в холодной усмешке. Он медленно поднялся из-за стола, тем самым возвышаясь над ней, будто специально подчеркивая свою власть.              Между ними была невидимая черта, которую переступать не следовало. И Джинни целых полгода шагала ближе и ближе к ней, сама того не осознавая. А Реддл на месте стоял, лишь притягивая её взглядами и действиями, чёртовыми отработками, своеобразно развлекаясь. Джинни могла отступить. Никому из них эта внезапная откровенность, вызванная то ли уютными сумерками за окном, то ли чем-то ещё, была не нужна.              — Возможно, я действительно посчитала, что имею некую привилегию, — Джинни вскинула подбородок, шагнула вперёд, оказавшись прямо перед ним. — Когда вы стали оставлять меня после занятий из-за любой мелочи. С вами наедине, по сути.              Реддл, казалось, удивился её словам, нахмурился, задумавшись. Это даже смешно — он, сам того не осознавая, всегда намеренно искал причины, ловил её на любой провинности, чтобы оставить после занятий.              Он сам, кажется, упустил этот момент. Сначала случайная прохожая, затем его ученица, а после… Кто? Ведь тянула, привлекала умом, своей дерзостью, временами наивностью. Этими карими тёплыми глазами смотрела на него тогда в кабинете, откровенно взглядом прожигала, сама вряд ли осознавая, как выглядит со стороны. Любой бы мальчишка из её ровесников не устоял бы. Том не мальчишка. Но почему тогда сейчас он её не останавливает?              Делая последний крохотный шаг, Джинни подходит к нему слишком близко, смотрит заискивающе.              — Это игру начала я. А вы её поддержали, профессор.              У неё совершенно нет никакого плана, она вовсе не представляет, чего хочет этим добиться… Пальцы Реддла внезапно хватают её за подбородок, заставляют приподнять голову. Его губы накрывают её, грубовато сминают. Незримую черту он переступает одним длинным шагом, тем самым срывая все ограничения к чертям. У Джинни от напора ноги подкашиваются, она хочет схватиться за его плечо, но вторая рука Реддла перехватывает её ладонь и припечатывает к столу позади неё. Джинни судорожно выдыхает. Резко, сдавленно — прямо ему в губы. Реддл отстраняется всего на дюйм. Несколько мгновений тишины поглощают их. Глаза в глаза смотрят. Прикосновения кожу жгут.              Джиневра тянется сама. Целует мягко, и Том думает, что, несмотря на многочисленных партнёров, — а он часто за эти месяцы видел её с разными сокурсниками наедине, — этот поцелуй невероятно неопытный, робкий. Поэтому он вновь перехватывает инициативу, прикусывает нижнюю губу, заставляя девчонку дёрнуться. А затем с подобием нежности проводит языком по месту укуса.              У Джинни ноги становятся ватными, и она чуть не падает. Реддл делает шаг на неё, впечатывая бедрами в парту. Она впивается пальцами в столешницу, больше не пытаясь коснуться. Это настоящая сладкая пытка — что он творит. Одни лишь его губы заставляют забыть обо всём, начисто вытесняют мысли в голове, оставляя лишь закипающий жар внизу живота. И когда он вновь отрывается от неё, Джинни утыкается лбом в его плечо, пытаясь отдышаться.              А Реддл не даёт, отпускает её, но лишь затем, чтобы впиться пальцами в бедра сквозь ткань юбки, едва не до боли. Он приподнимает её легко, словно Джинни ничего не весит, усаживая на злополучный стол, не даёт отодвинуться. Реддл перехватывает её поперек талии рукой, вжимает в собственное тело, так одуряюще тесно.              — Уверена?              Да даже если бы Джинни не была уверена, даже если бы хотела сказать «нет», его хриплый голос не оставляет ни капли здравых мыслей. Она кивает.              Пространство мягко окутывает глушащими чарами. В другом краю кабинета слышится щелчок закрывающегося замка, и у Джинни все чувства вспыхивают с новой силой. Окна закрываются, отрезая от сумрака ночи, оставляя их двоих в свете лампы, загорающейся чуть ярче. Так, чтобы можно было увидеть тела друг друга.              Его холодные пальцы обжигают кожу бедра, когда скользят под юбку. Джинни невольно пытается сдвинуть ноги, но он стоит между ними, не позволяя. Второй рукой Реддл ловко расправляется с её рубашкой, расстегивает пуговицы, выправляет из юбки, открывая себе вид на её полуобнаженное тело. Его губы оставляют горячий поцелуй в ложбинке под ухом, проводят дорожку вниз. Джинни чуть не задыхается, когда он прикусывает чувствительную кожу груди, расправляется с застежкой бюстгальтера, роняя его на пол. Она невольно выгибается, когда его пальцы скользят с внешней стороны бедра на внутреннюю, выше, под ткань белья. Он проводит своими пальцами сверху вниз, касаясь особенно чувствительной точки.              Джинни сгорает от его прикосновений, плавится от сумасшедшего желания, нарастающего внутри. Больше. Ей до ломки в костях хочется больше. Она изнывает от потребности коснуться сама, прижаться наконец всем телом к нему. Но не смеет. А его пальцы продолжают двигаться, кружат мучительно медленно. Истома выкручивает её изнутри, и Джинни чуть не скулит от переизбытка ощущений.              — Дай коснуться тебя, — просит срывающимся голосом.              Реддл замирает, прекращает движения. Он изучающе смотрит на Джинни — и вдруг усмехается. От этой усмешки, от невыносимой уверенности в его взгляде, в Джинни вскипает ярость. Она готова всё оборвать, уже упрямо сползти со стола пытается, но он не позволяет. Плавным движением смахивает всё со столешницы, позволяет мешающим бумагам разлететься по полу, чернилам упасть с тихим стуком, разливая черноту по каменной кладке. Прежде чем Джинни успевает осознать, Реддл несильным нажатием под грудью опрокидывает её на спину. Она послушно падает, ощущая лопатками прохладу даже сквозь так и не снятую рубашку. Раздаётся её собственный сдавленный вскрик, когда её же галстук туго оплетает запястья, поднимает руки над головой. Чёртова невербальная магия.              Реддл расплывается в довольной улыбке, глядя на её растерянность. Она сама ему позволила, сама не остановила. Теперь уже пути обратно нет. И судя по её затуманенному взору, несмотря на упрямство, заканчивать ей не хочется.              Джинни ощущает, как одна его рука снова возвращается на бедро. И он не утруждает себя, слегка отодвигает мешающую ткань и совершенно неожиданно проникает в Джинни одним пальцем. Прерывистый вздох срывается с её губ, низ живота охватывает сладкая истома. А Реддл любуется, не отрывает взгляда от её лица, ловит каждую эмоцию. У Джинни перед глазами пелена. В затуманенном сознании ни единой мысли — одно сплошное удовольствие разливается по телу. И стоит ей привыкнуть к размеренному движению пальца, как он добавляет ещё один, вырывая с её грудной клетки протяжный стон.              Ей бы схватиться за его плечи, чтобы не терять связь с реальностью, но остается только выгибаться, толкаться бедрами навстречу пальцам, искать больше точек соприкосновения. Реддл наклоняется, хрипло усмехается прямо на ухо, чтобы в следующий миг прикусить нежную кожу шеи. Джинни вздрагивает невольно, почти стонет вновь, но вовремя прикусывает губу, в каком-то неведомом ей самой упрямстве не желая показывать всего, что испытывает. А Реддл движется ниже, поцелуями-укусами прокладывает дорожку по шее, спускается к ключицам, оттягивает кожу, покрывая её багряными пятнами. Он отстраняется, чтобы вновь взглянуть на неё, наслаждается представшей перед ним картиной: его метки, рассыпанные по светлой коже, связанные над головой руки, затуманенный взор, беспорядком раскинутые рыжие пряди.              Насытившись зрелищем, её беспомощностью и отзывчивостью, он продолжает сладкое мучение. Свободная рука скользит по изгибам вверх, накрывает грудь, слегка сжимая пальцами. Напускное упрямство Джинни рушится в один миг. Она вся сгорает заживо, не зная куда деть себя от сводящих с ума ощущений, таких естественных, правильных в этот самый миг блаженства. Она тянется к нему, прося безмолвно прижаться, поцеловать вновь.              Реддл не поддаётся. Вместо этого скользит пальцами наружу, заставляя её постыдно заскулить. Взгляд Джинни проясняется на один короткий миг, сверкает негодованием. Его губы растягиваются в ухмылке — забавляется этой игрой, её невозможностью хоть как-то повлиять на происходящее. Реддл не мучает долго, приподнимает юбку, оставляя скомканной на талии. Холодными пальцами тянет, намереваясь снять бельё. И Джинни подчиняется, приподнимает бёдра.              — Хорошая девочка, — шепчет Реддл насмешливо, вызывая дрожь предвкушения по всему телу.              Он наклоняется к ней, целует развязно, заставляет разомкнуть губы, проникая языком глубже. И сквозь пелену собственного желания Джинни слышит звон пряжки ремня, ощущает излишне резкий толчок, который отдаётся внезапной болью внизу живота. Она вздрагивает всем телом, зажимается, жмурится от внезапного дискомфорта, проклинает собственное тело. Реддл замирает — замечает, конечно же, ничего не упускает, — отстраняется, хватает Джинни за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза, пока она свои старательно пытается отвести. Он всматривается мучительно долго.              — Почему не сказала? — строгий вопрос, невольно напоминающий о том, кто сейчас перед ней.              — Разве это важно? — вызов во взгляде, в твердом голосе.              Потому что скажи Джинни, что это её первый раз, он бы остановился, не дал бы этому вовсе случиться, наверняка. А она не хотела, чтобы Реддл останавливался.              — Вредная девчонка.              Он цыкает недовольно, слегка ослабляет хватку на её бедрах, следующий толчок делает медленно, позволяя Джинни привыкнуть. Его пальцы скользят по её щеке, поглаживают неожиданно нежно. И эти прикосновения невероятно контрастируют с его губами, снова прижимающимися к её. Реддл прикусывает нижнюю, проникает внутрь, сплетая их языки. Целует её невыносимо глубоко. Его пальцы тем временем скользят на затылок, сгребают рыжие пряди, но не оттягивают, держат в том положении, что надо ему. Только Реддл, его губы, руки, тяжесть его тела. Он и секунды не даёт отвлечься, забыться. Даже если бы Джинни хотела — не смогла бы.              Толчки становятся быстрее, и у неё ноги от напряжения дрожать начинают. Реддл проводит рукой по её бедру, ниже. Заводит одну её ногу себе за спину, подсказывая, направляя, и Джинни откликается, скрещивает лодыжки, тем самым прижимая его ближе, заставляя толкнуться глубже. Боли уже давно нет, отошла на второй план под натиском ощущений, и Джинни стонет хрипло.              — Том, — вырывается невольно, так тихо, но будто срывает последнее ограничение.       Он наконец прижимается так, как того хочет сама Джинни. Вжимает её всем телом в стол. Каждый толчок сопровождается абсолютно непристойным скрипом. Том осыпает поцелуями её плечи и ключицы. Джинни слышит его сбивчивое дыхание, ощущает ускоряющиеся толчки, потрясающий ритм, посылающий разряды тока по всему телу. Она прикрывает слезящиеся глаза, и мир сужается до одного чувства — сжимающейся, раскаленной пружины в глубине живота.              Рука Тома отпускает волосы, обхватывает горло, сжимая едва ощутимо, но достаточно, чтобы Джинни дрогнула от очередной накатывающей волны наслаждения.              — Так ты хотела, Джиневра? — и вновь насмешка прям на ухо.              Ей абсолютно всё равно, откуда он знает. Его обращение, так много точек соприкосновения, хаотичные толчки и пальцы, впивающиеся в талию, — всё это заставляет нервные окончания Джинни пылать.              Тело пронзает волна удовольствия, будто сквозь него пропустили разряд. Вздрагивают пальцы, ноги еще сильнее прижимают Тома. Мышцы внутри сокращаются, и сквозь шум в ушах Джинни различает его низкий, еле слышный стон — и от этого звука блаженство накатывает с новой силой. Она ловит ртом воздух, пытаясь отдышаться, жмурится, безуспешно стараясь сморгнуть пелену слёз.              Волна наслаждения постепенно уходит, тело обмякает в руках Тома, а он всё продолжает вбиваться, снова и снова. Смотрит мельком в её глаза, реакцию проверяя. Джинни всё равно, остановился бы он или нет, будь ей неприятно, отразись на её лице дискомфорт. Ей вовсе не интересно, какие демоны у него там в голове, потому что её собственные ликуют, и сама Джинни дышит рвано, прикрыв глаза.              Неожиданно рука Тома тянется над её головой. Он перехватывает свободный край галстука, тянет на себя, заставляя Джинни приподняться, закинуть руки на его плечи, после чего отпускает, кладет ладонь ей на спину, поддерживая. Они оказываются лицом к лицу. И снова губы к губам, дыхание к дыханию. Целует пьяняще глубоко, так невероятно близко. У Джинни запястья всё ещё связаны, и ей не удается ухватиться за него, хотя хочется до безумия. Коснуться, потрогать, провести по широким плечам, скрытым рубашкой.              Остаётся лишь наблюдать. Вглядываться в его тёмные глаза. Совершенно без цвета, одна глубокая чернота, в которой Джинни желает утонуть прямо сейчас. Ей хочется запомнить этот миг, которому не дано повториться, ведь нельзя, никому из них не нужен этот постоянный риск. Поэтому Джинни ловит его эмоции, позволяет запечатать их в собственном сознании, чтобы вспоминать одинокими ночами. Его руки, до боли впивающиеся в бедра, его слегка покрасневшие скулы, абсолютно безумный взгляд. И особенно запомнить хотелось его сдерживаемый, но всё же полный удовольствия стон, когда он наконец сорвался, отпустил себя, толкнулся последний раз, замер, не выпуская её из капкана собственных глаз.              Галстук на руках Джинни развязался, и она успела провести кончиками пальцев по влажным прядям, прежде чем опереться на стол позади себя, чтобы не упасть. Том медленно убрал руку с её спины, затем и с бёдер, отстраняясь, но отходить дальше не спешил. Смотрел на неё, и в этом взгляде ничего нельзя было прочесть. Джинни не старалась.              Подумать только, мужчина, эталон спокойствия, сейчас дышал рвано и тяжело из-за неё, из идеальной укладки выбилось несколько прядей, спадающих на лоб, губы припухли от поцелуев, глаза блестели. Галстука на нём давно не было, как и жилетки, а вот рубашка так и была застегнута практически доверху. И Джинни неуверенно потянулась к верхней пуговице, всматриваясь при этом в его глаза, ожидая реакции. Он позволил расстегнуть, позволил провести пальцами по его ключицам, скользнуть за ворот. Позволил склониться и коснуться кожи губами. Всего на миг, прежде чем он вплел пальцы в её волосы, мягко оттягивая.              — На сегодня достаточно.              «На сегодня». Джинни не ждала продолжения, не рассчитывала на что-то серьезное. Единственный раз. Один секс, чтобы унять это сумасшедшее влечение. Но при его словах что-то предательски затеплилось внутри.