Вопросы без ответа или саморазрушение.

После ярых разборок с Васей на холодном воздухе у его дома, Валера слег с температурой, из-за чего даже пропустил следующий сбор и свое дежурство на рынке. Негодование читалось на лице Амили каждый божий день, глаза ее опять впали, а желание разговаривать с Туркиным окончательно пропало. Злилась девочка больше на себя, ибо дала себе в такую ситуацию глупую попасть, точно зная - это Валеру разозлит. Не было больше сил на пререкания или обиду. Хотелось спокойствия, хотелось стабильности - не важно плохой или хорошей.  — Лучше? — спрашивает Сабирова тихим голосом, попутно с кровати скрипучей вставая, градусник ртутный несколько раз в руке тряся. — Да, завтра к делам вернусь. — говорит Туркин отстранено, взгляд на простынь слегка влажную устремив. В девчачие черные глаза смотреть крайне тяжко, они заплаканные и уставшие, отражают всю боль душевную, все беспокойство, которые за эти дни внутри Амили скопились, ей покоя не давая.  — Вернешься, вернешься. — не перечит впервые и лишь с горечью ком тяжелый, словно свинец сглатывает. Уже научилась эмоций не показывать, под Валеру подстраиваться, глаза в пол отводить когда те от досады слезами наполнялись, волосами бледное от недостатка сна лицо закрывать, а голос, звонкий и музыкальный, не повышать. Она из комнаты теплой выходит, в руках градусник с полотенцем влажным держа, попутно его же к своему лбу и прикладывает, надеясь хотя бы в липкой влаге вафельной ткани полотенца, успокоение найти.  Сабирова садится на кухонный табурет, опуская градусник на стол и кладет полотенце себе на лицо. Оно приятно остужает разгореченную кожу и помогает отвлечься от неприятных ощущений, которые как на зло сопровождали ее везде и всюду со времене первой встречи с Туркиным. В голове опять повисли немые вопросы, на которые Сабирова пока что так и не нашла ответ.  «Стоило ли это всех моих страданий? Стоило ли отпускать прежнюю жизнь ради этой нынешней? Стоило ли отдавать всю любовь человеку, который обрекает на погибель?» Амиля судорожно выдыхает, когда чувствует что пульс повышается из-за колоссальной скорости хода ее мыслей. В голове моментально становится пусто, и кажется, она слышит, как глухо звучит собственное артериальное давление, что тревожно мерила ее мама после долгих дискуссий на работе. Мысли о маме бьют глубже любых других, удар ниже пояса, удар в самое сердце, в тот самый банальный насос из кровеносных сосудов; в этот никчемный орган, который связывают с любовью, с самым светлым чувством.  Ей не по себе.  Ей не по себе от того, что этот орган больно ноет, и одновременно с этим в груди разрастается холод. Она мечется между выбором, между признанием самой себе в том, что она чертовски устала от Валериной любви и между самопожертвованием ради него. Нет, она любила, любит, будет любить, но без осознания того, насколько ее еще хватит. Сколько сможет выдержать эта юная девочка одной судьбе известно, от этого становится трудно дышать. Амиля словно перекрывает кислород самой себе, будто душит себя со всей силы, будто вовсе не хочет больше любить и лишь заставляет себя выполнять этот долг. Амиля расфокусированно смотрит в одну точку, после чего переводит взгляд и поворачивает голову к окну, через которое сквозь белые узорчатые и слегка изношенные  занавески проникал тёплый свет уличных фонарей, отражаясь на стене. Сабирова судорожно вздыхает, слыша какое-то копошение. Она мажет взглядом по уже родным стенам, облезлым обоям, видит Валеру, который опираясь об стенку одной рукой, медленно идет на кухню. Взгляд его суровый, словно чувство вины его переполняет, его хмурые брови сведены к переносице, непонятно от ломающей повышенной температуры  или от угрызений совести.  — Давай ты вернешься к родителям, — тяжело произносит Туркин, останавливаясь в дверном проеме, —так будет лучше, — выносит он вердикт, словно он судья, и он решил, какой поворот должна принять девичья судьба. Он не смеет двигаться, поникший вид Амили заставляет стоять на месте, он будто окостенел, его лживые слова неприятно ощущались на языке. Но так будет лучше, так он считал, а он от своей интуиции не отказывается.  Амиля выпускает едва слышный нервный смешок, будто это высказывание оказалось последней каплей и она вовсе сошла с ума. Ее черные волосы неаккуратно прикрывают лицо, шея напружено наклонена, но она не спешит поднимать голову. Она не уверена, что сможет совладать с нервами, когда увидит такие родные глаза напротив, которые в данный момент вместо поддержки, добивают ее, безжалостно и на этот раз окончательно. Слез не хватит что бы описать ту глубокую дыру, что эти слова растерзали в ее груди за считанные секунды. Она впивается своими тонкими пальцами в обивку табурета и напрягается всем телом, желая себе провалиться сквозь землю, попасть в квартиру к соседям, выпасть с окна, дабы не столкнуться с этим взглядом. Сабирова слышит как тяжело дышит Валера, она слышит его редкое першение в горле, она чувствует его взгляд, она знает, что он ждет ответа. Но в этот раз - она его не дает.  Амиля в который раз выдыхает, судорожно сводит брови, все таки поднимает глаза. Тёмная радужка голубых очей мягко обволакивает её. Она сталкивается со своим главным страхом : ранее счастливые глаза цвета солнечного неба тускнеют. Глаза самого близкого человека окутывает тяжесть век, а цвет угасает, в них не читается ни жалость, ни страх, ни уж тем более любовь. Валера отрекся от нее, одного лишь взгляда было достаточно. Этот человек уничтожил ее, ее нежность, ее хрупкость, ее добродушие. Он сделала из нее нервозную девочку, которая не на свой возраст переживает о чем только можно и нельзя. Амиля последний раз мажет взглядом по губам Валеры, прежде чем поджать свои дрожащие губы и отвернуться, дабы не заплакать снова. Турбо тут же хмурится, продолжая тупить взглядом, надеясь что та не заметила его тяжести в сердце и душевных ран.  — Пацанам все объясню, обрисую так, будто мы никогда не спали. На районе все нормально будет. Слово пацана даю. — кидает он ей словно пустую кость оголодавшей собаке, без стеснения, без стыда и совести. Отступает от своих же уличных принципов, впервые выбирает моральные. Он устало вздыхает, выпрямляясь уходит обратно, так же придерживаясь за стенку.  В комнате вновь становится тихо.  И как Амиле могло показаться, что жизнь с Туркиным будет наполнена яркой радугой и заграничной сахарной ватой. Они были наполнены болью, переизбыточным выбросом кортизола, темными тайнами и нездоровой любовью.    Теперь та тишина между ними, в которой Туркин оставил Амилю, казалась ей куда роднее любого импульсивного скандала и его хриплого смеха. Она более не помнила, не хотела вспоминать те их мелкие переглядки, что ей всегда нравились; теперь они казались совсем смутно знакомыми и жгли кожу не хуже пепла только потушенной горькой сигареты. Было неприятно. Было больно. Когда из спальни начинают доносится сопения, Амиля накидывает пальто, спокойно застегивает сапоги, прячет волосы под пуховым шарфом, который провязывает так же и на шею, выходит из квартиры, закрывает за собой скрипучую и старую входную дверь. Она покончила с этим, раз и навсегда. Она устала и ей казалось, что данная ситуация заставляет ее окунутся в дежа-вю, словно она снова убегает от родителей, которые закрывали ее в золотой клетке и вгоняли в рамки. Теперь она бежит от свободы, от безответственности, от безисходности, от тяжелых разговоров под крепкий чай на кухне, от горького сигаретного дыма, от запаха дешевого одеколона, от русых заветных кудряшек - от Валеры. Амиля не проронила больше не слезинки за этот вечер, не когда шла по опустившейся в сон Казани, не когда звонила Ксюше по одному из телефонных автоматов города, не когда без эмоционально просила у нее о ночевке, не когда пришла к ней домой на Кустарной 27.  Она упала на мягкую кровать подруги, одетая в тот же свитер, заснула моментально. Этот день вымотал ее, все о чем она могла думать, так это о том красивом письме, что она оставила Валере в знак прощания. Перед тем как  опустится в сон, она боролась с собственными мыслями, которые по тихонько пожирали не только ее сознание, но и душу, отрывали по кусочку, мерзко терзали каждую струну ее внутреннего мира. 

****

«Мне каждый вечер зажигают свечи, И образ твой окуривает дым, И не хочу я знать, что время лечит, Что все проходит вместе с ним. Я больше не избавлюсь от покоя: Ведь все, что было на душе на год вперед, Не ведая, он взял с собою Сначала в порт, а после — в самолет. В душе моей — все цели без дороги, Поройтесь в ней — и вы найдете лишь Две полуфразы, полудиалоги, А остальное — Франция, Париж… И пусть мне вечер зажигает свечи, И образ твой окуривает дым, Но не хочу я знать, что время лечит, Что все проходит вместе с ним» Как только светает, Валера подкуривает сигарету, из, заранее положенной туда, пачки с тумбочки. Дым окутывает его сознание и голова начинает неистово болеть, несмотря на то что он чувствует себя лучше, чем за все дни болезни. Он поднимается сначала с трудом, попутно чуть ли не выронил горящую сигарету на советский ковер, при этом обжигая ей пальцы. Проходит на кухню, где нигде не обнаруживает Сабирову, нервно ухмыляется и замечает оборванный тетрадный лист на столе. Читает чернильный почерк, впитывает всё значение и весь посыл этих слов. Он это стихотворение знает - читал когда то в одном из сборников библиотечных, но теперь оно ощущается по другому. Каждое слово, написанное прописными буквами с завитками, бьет словно хлыст, одаряя каждую часть тела глубокой красной ссадиной. Ему становится дурно, ведь он понимает, что это окончательный конец, которого он не желал.  «Дюана» - обзывает он сам себя мысленно, попутно проклинает себя за все, что Амиле пришлось пережить. Туркин себе все абсолютно по другому представлял, но не его сильный характер, не воспитание улицей, не собственничество не способствовали его намерениям. Он глубоко вдыхает, пытаясь заполнить легкие кислородом до самых бронхов, надеясь на то, что он попутно задохнется и умрет на кухне старой обшарпанной квартиры, пахнущей дешевыми сигаретами и поглощающим одиночеством. Он давится, когда пытается задержать воздух слишком долго, глаза начинают слезится и Валера даже не отрицает перед самим собой, что эта слеза скатившаяся по его щеке потекла явно не от легкого удушья. Он тушит все еще слегка горящую сигарету об свою руку, с внутренний стороно у около вен и клацает зубами друг об друга, когда горячий пепел касается чувствительной кожи. Он наказывает сам себя, была бы его воля - повесился, но это не по понятиям, да и он не тряпка. Сделал как посчитал нужным, сделал так - как будет лучше ей. Его Амиле.

****

  — Скучаешь по нему? —  выдает любопытная Ксюша за завтраком, жуя последние слова, дабы вопрос не звучал слишком резко. Амиля даже перестал жевать бутерброд, а ее глаза уставились на светловолосую с неким удивлением во взгляде. Сабирова поджала губы, а её глаза произвольно взглянули куда-то вдаль, в сторону тонкого стеклянного окна, которое из столовой открывало вид на одну из главных улиц Казани. На улице кипела жизнь, кто то спешил на работу, кто то бежал к автобусу, попутно ища в кармане пару копеек. У каждого была своя жизнь, несмотря на неопределенную связь между всеми горожанами. Они все знали о криминальных, они все знали о делении улиц, об изнасилованиях, о похудениях, о торговле наркотиками и об убийствах. Их связывала лишь одна вещь - невежество. Нежелание узнать подробности, даже малейшее желание помочь отсутствовала. Конечно на досуге, Амиля часто думала о том, что этими людьми управляет страх, одетый в черный плащ словно и без лица, словно ходячая смерть. От любопытных глаз веяло холодом, от редких статей в газетах по этому поводу - ложью правительства, а от улицы веяло запахом крови, что была укатана в белое, пушистое и холодное одеяло из снега. Саморазрушение нравилось Амиле, несмотря на то, что она это еще не совсем понимала. Она прекрасно знала, что думает через чур много, обрабатывая каждую нить мысли по несколько раз, все время хватаясь за новые заломы.      — Да, — также тихо, чуть ли не шёпотом произнесла черноволосая, облокачиваясь спиной на деревянный стул, чья прохлада ощущался даже через теплый свитер, вызывая на теле девушки мурашки.  Почему-то именно в этот момент Амиля решила доверить доверить школьной подруге самое сокровенное, самое потайное, что она отчаянно пыталась скрыть внутри себя, при этом обманывая саму себя, в том, что этот выбор правильный.  И сейчас, когда она делилась этим с  блондинкой, она была уверена, что та почему-то обязана понять её, ведь она сама прошла сквозь долгие годы мучительной безответной симпатии к Васе. Ксюша лишь изредка кивала, пытаясь держать ровное лицо, когда ее брови хотели жалостливо опуститься во время рассказа Амили, но зная подругу, она старалась не реагировать никак, дать открыться и умолчать о своем мнении. Ее свободная рука по-дружески легла на руку фамили через стол, нежно поглаживая. Это все, что могла предложить ей Ксюша. А Сабировой этого было вдоволь.  — Все наладится. — в очередной раз обезнадежила Ксюша  подругу, тихо вздыхая и попутно вставая из за стола. Амиля же окончательно опустилась в эскапизм, голова шла кругом, о контроле собственных мыслей уж подавно речи и не шло. Она в последний раз прикрыла глаза, в надежде проснуться рядом с Туркиным в морозное и солнечное зимнее утро. Открыв их она увидела серое небо и слякоть за окном, в квартире было и вправду морозно, но этот холод не грел, он забирался в каждую кость и сводил каждую мышцу, заставляя сердце быстрее стучать, а кровь пульсировать в висках.

****

— Загребли меня пацаны, — восклицает пьяный Кашей заходя в душную качалку, — кто сдал - тот молодец, — выплевывает он иронично, поправляет растрепанные кудри, щурит красные и затуманенные глаза, — чисто отработал, — он пытается подходяще хлопнуть в ладоши, но вместо этого проливает остаток водки из бутылки на пол, после чего нервно цыкает. Он плюхается на просиженный диван, откидывает голову назад и глубоко вздыхает.  —  Приняли? Как так, ты же крученый, все замяли, — констатирует факт вспотевший от физических упражнений Суворов старший, поправляя сырые волосы на лбу. — Ты бы здесь не сидел, коль взяли бы. — остроумничает он, за что нарывается на грубый взгляд Кащея. Он смотрит мутно, расфокусированно, глазами водит по раскрасневшемуся лицу Вовы, пытаясь уловить хоть каплю сожаления.   — Какой ты умный, может ты и сдал, раз все процессы знаешь. — окликает он громко, дабы все пацаны в качалке услышали, ставит репутацию Адидас на кон, играет бровями и ждет ответа собеседника. Наконец то находит силы стянуть с себя кожаное пальто и откинуть его на другую сторону дивана. Кладет руки на голову и снова откидывается назад, демонстрируя всем своим видом, что ему не страшно и повестка, что осталась у его двери, ему абсолютно безразлична.  — Кащей, прекращай, давай по делу, — отрывает слишком резко Суворов и садится на край ринга, напротив Кащея, стараясь нарисовать в своей голове всю ситуацию. — Да, — протягивает кудрявый, —сегодня смотрю из окна, вижу - стоит синеглазка, мне фарами сверкает. — поясняет Кащей, нервно переводя взгляд с Вовы на грустного Сутулого, что седел рядом. Он глухо смеется, щеки его расходиться в абсолютно искренней улыбке, которая демонстрирует лишь безысходность ситуации, не более.  — Скощуху никак? — подает низкий голос Сутулый и подвигается ближе к разговору, слегка привставая с тренажера.  — Да, куда там. Про незаконное обладание стволом, про убийство, про черню, — переводит дыхание Кащей, — про всё узнали, падлы. На заборе не написано, теперь все на бумаге официальной, синим по белому. — выдает он глухо и подкуривает импортную сигарету Мальборо, сразу же вдыхая первую затяжку до конца.  — Да, дела, — толкует Адидас и после того, как вытирается полотенцем, начинает одеваться. — Я схожу, перетру за тебя, — уверенно говорит он, одевая куртку на связанный еще давно бабушкой свитер.  Кащей громко и театрально смеется, держась одной рукой за голову, которая предательски гудит. Тем самым затаптывает любые попытки лидерства Вовы в землю. Он даже не смотрит Суворову в глаза, а наоборот зажмуривается и опускается в свои же мысли, пока сигарета зажатая между губ медленно тлеет. Вова пародирует писклявый смех Кащея и выходит из подвала, запуская внутрь холодный воздух, что белым паром вникает в помещение.

****

Вечер накрывает Казань мокрым снегом и стуженной погодой, заставляя чаще смотреть под ноги и оборачиваться в кромешной темноте. Амиля идет по знакомой дороге, зная каждый угол данной улицы наизусть. Узнает родной ларек, и соседнюю обшарпанную пятиэтажку нежным взглядом одаряет, не узнает лишь низкой вишневой девятки, что своими фарами освещает дорогу у подъезда Сабировой. Она останавливается, пытаясь прикинуть знак ли это, что возвращаться к родителям не надо. Но перед тем, как она успевает найти подходящий для себя ответ, ее грубо хватают за руку и разворачивают к себе, она сначала жмуриться, в надежде даже не запомнить лица своей смерти, но когда ничего колоссального не случается, то она разрешает себе приоткрыть глаза. — Поговорим? — доносится до нее хриплый голос, через чур знакомый, что пронизывает барабанные перепонки  до самого мозга, заставляя его работать вдвое быстрее.