Курбан-байрам в Ромашковой долине

Глава 1: Просвещение и Предназначение Солнце лениво поднималось над Ромашковой долиной, окрашивая небо в нежные оттенки персикового йогурта. Воздух был наполнен ароматом утренней росы и цветущей ромашки. Это было утро, как и любое другое, мирное и безмятежное. Но в воздухе витало нечто новое, некое предчувствие великих событий и, возможно, великих застолий. В центре долины, у большого круглого стола, вырезанного из цельного пня, собрались почтеннейшие жители этого идиллического мира. Инициатором собрания был, как всегда, Кар-Карыч, ворон с богатым прошлым и еще более богатым воображением. Он только что вернулся из очередного «воображаемого путешествия», на этот раз в экзотические восточные страны, и привез с собой не сувениры, а идеи. «Друзья мои, коллеги, смешарики!» — начал он, картинно взмахнув крылом и поправив на голове несуществующий тюрбан. «Я собрал вас здесь сегодня, чтобы поделиться открытием, способным обогатить нашу культурную жизнь и, что немаловажно, наши желудки! Я говорю о великом празднике жертвоприношения, о Курбан-байраме!» Наступила тишина. Крош перестал жевать морковку, Ёжик оторвался от созерцания своего кактуса, а Нюша прекратила пудрить пятачок. «Курбан-что?» — первым нарушил молчание Копатыч, отложив в сторону лейку. Он был существом простым и понимал мир через призму своего огорода. Праздник для него означал урожай, а урожай — еду. Слово «жертвоприношение» его несколько насторожило. «Курбан-байрам, мой простодушный друг! — воодушевленно продолжал Карыч. — Это праздник щедрости, гостеприимства и веры! В этот день принято приносить в жертву лучшее животное из своего стада — обычно барана или овцу — чтобы разделить мясо с близкими, друзьями и нуждающимися. Это символ благодарности высшим силам и единения!» Лосяш, до этого момента полировавший свои рога кусочком замши, оживился. Его научный ум не мог пройти мимо такого интересного антропологического феномена. «Интереснейшая традиция! — произнес он, подняв палец вверх. — С точки зрения социокультурной динамики, ритуальное жертвоприношение служит мощным инструментом для укрепления социальных связей. Акт совместного разделения пищи, полученной таким сакральным путем, формирует чувство общности и коллективной идентичности. Я полагаю, необходимо провести исследование! Каковы критерии выбора жертвенного животного? Есть ли определенные анатомические параметры? Каков протокол самой процедуры?» Нюша брезгливо фыркнула. «Фи, какая гадость! Резать кого-то… А кровь будет? Я не люблю кровь, она портит цвет лица». «Ах, моя нежная леди, — проворковал Карыч, — вы смотрите на это слишком приземленно! Это не просто… забой. Это ритуал! Великое действо, полное глубокого смысла! А мясо… представьте себе: нежнейший шашлык, ароматный плов, наваристая шурпа! Пир на весь мир!» При слове «шашлык» глаза Копатыча загорелись. Он представил свой мангал, раскаленные угли и сочное, дымящееся мясо. Идея перестала казаться ему такой уж тревожной. «Шашлык — это дело хорошее, — прогудел он. — Это я уважаю. Только вот… барана у нас вроде как нет. У меня только пчелы, но из них шашлык так себе». В этот самый момент, когда решалась судьба праздника, на поляну, с мечтательным и отрешенным видом, выплыл Бараш. Он что-то бормотал себе под нос, подбирая рифмы к слову «вечность». «О, сияние утренней бренности, Ты скользишь по лепесткам вечности… В этом мире тоски и блаженности… Не хватает лишь капли… м-м-м… конечности?» Все взгляды невольно обратились на него. Он был круглый, кудрявый и по своей зоологической принадлежности являлся именно тем, о ком шла речь. Бараном. «Кхм, — многозначительно кашлянул Кар-Карыч. — Что ж, кажется, вопрос с главным участником торжества решается сам собой». Бараш, оторвавшись от своих поэтических изысканий, непонимающе посмотрел на друзей. «Вы обо мне? О, я снова стал музой для ваших высоких дум? Я вдохновил вас на…» «Именно, мой мальчик, именно! — подхватил Карыч, обнимая его крылом. — Ты вдохновил нас на великий праздник единения! Ты станешь его центром, его символом, его… главным блюдом!» Последние слова ворон произнес почти шепотом, но Бараш их все равно не расслышал, так как уже снова погрузился в себя, размышляя, можно ли считать «конечность» удачной рифмой. «Я стану символом? — переспросил он с придыханием. — Как прекрасно! Всю жизнь я мечтал стать символом чего-то великого и трагического! Это так поэтично!» «О, поверь, трагизма будет предостаточно», — пробормотал себе под нос Лосяш, уже мысленно составляя план диссертации: «Анатомические аномалии вида Smesharicus ovis и их влияние на ритуальные практики». Решение было принято. Ромашковая долина готовилась к своему первому Курбан-байраму. Бараш, окрыленный своей новой ролью «символа», счастливо бродил по поляне, не подозревая, что его друзья уже начали точить ножи и спорить о лучшем маринаде. Глава 2: Философия шейного отдела Ответственную миссию по исполнению ритуала возложили на самого крепкого и практичного из смешариков — Копатыча. Он, как никто другой, знал толк в сельском хозяйстве, а следовательно, и в том, что с ним связано. Медведь подошел к делу основательно: наточил свой самый большой топор, который обычно использовал для колки дров, и приготовил крепкую веревку. Он нашел Бараша у ручья. Поэт сидел на камне и с тоской смотрел на свое отражение. «О, бледный мой двойник в холодной глади вод, Зачем твой круглый лик печали полон? Иль знаешь ты грядущий мой уход, Когда мой дух покинет бренный полон?» «Бараш, здорово, — грубовато прервал его стенания Копатыч, пряча топор за спиной. — Ты тут это… не занят? Помощь твоя нужна. Измерить тебя надо». «Измерить? — встрепенулся Бараш. — О, какое интересное предложение! Вы хотите измерить глубину моей печали? Или, быть может, широту моей души? Боюсь, для этого не хватит никаких аршинов и саженей. Моя душа безмерна, как океан, и глубока, как…» «Да нет, — почесал в затылке Копатыч, чувствуя, что разговор сворачивает не туда. — Мне бы это… чисто технически. Длину, так сказать. Особенно в одном месте. Шею твою, вот». Бараш удивленно моргнул. «Шею? Какое прозаичное, но вместе с тем… интригующее слово. Шея… Лебединая шея, символ грации. Бычья шея, символ мощи. А какова же моя шея, друг мой Копатыч? Что вы видите, когда смотрите на меня?» Копатыч растерянно посмотрел на Бараша. Перед ним был идеальный сиреневый шар, покрытый кудряшками. От этого шара отходили четыре конечности — две руки и две ноги. И все. Никакого намека на переходную зону между головой и туловищем. «Ну… это… — замялся медведь. — Я вот и хочу выяснить, какова она. Где она у тебя начинается… и где заканчивается?» Он подошел поближе и начал осторожно ощупывать Бараша со всех сторон. Его большие грубые лапы зарывались в мягкую шерсть, но не находили ни единого позвонка, ни единого выступа, который можно было бы идентифицировать как начало шеи. Бараш от таких прикосновений захихикал. «О, прекрати, мне щекотно! Твои прикосновения подобны прикосновениям самой земли, грубым, но таким честным! Ты ищешь мою шею, но разве можно найти то, что является лишь метафорой? Моя шея — это незримая ось, на которой вращается глобус моего вдохновения. Она там, где рождаются стихи и умирают иллюзии!» Копатыч вспотел. Он был практичным медведем и не понимал метафор. Ему нужна была конкретная точка, куда приложить топор. Он обошел Бараша кругом. Потом еще раз. Он попытался слегка сжать его, надеясь, что голова как-то отделится от туловища, но Бараш был упругим, как мячик. «Слушай, Бараш, давай по-простому, — взмолился Копатыч. — Вот у меня, гляди, есть голова, — он похлопал себя по макушке. — А вот туловище, — он шлепнул себя по животу. — А между ними — шея! Вот она! А у тебя где?» Бараш принял задумчивый вид. «Где? Какой философский вопрос, мой друг. Где находится граница между мыслью и телом? Где кончается чувство и начинается слово? Ты задаешь мне загадки, достойные древних мудрецов. Моя шея, я полагаю, находится в той же трансцендентной плоскости. Она есть, но ее нельзя увидеть. Она — мост между моим разумом и моим сердцем. Чтобы ее найти, нужно смотреть не глазами, а душой». Копатыч сел на землю и тяжело вздохнул. Его простой крестьянский ум зашел в тупик. Он смотрел на абсолютно круглого Бараша и понимал всю тщетность своих усилий. Это было все равно что пытаться найти угол у шара. «Знаешь что, Бараш, — наконец сказал он, поднимаясь. — Пойду я, пожалуй. Морковку надо полить. А ты… ты это… продолжай искать свой мост. Как найдешь — скажи». Он поплелся прочь, волоча за собой бесполезный топор. Первая попытка с треском провалилась. Проблема оказалась гораздо глубже, чем он предполагал. Она была не столько мясницкой, сколько… метафизической. Глава 3: Научный подход Неудача Копатыча стала предметом бурного обсуждения на экстренном совете. «Дилетантизм! — гремел Лосяш, расхаживая перед собравшимися. — Я с самого начала говорил, что к такому вопросу нельзя подходить с топором и крестьянской смекалкой! Здесь требуется строго научный метод! Мы имеем дело с уникальным феноменом — организмом без визуально определяемого шейного отдела. Я бы назвал это "Парадоксом Шейдингера"! Шея одновременно и есть, и ее нет, пока мы не проведем точное измерение!» «И как ты предлагаешь ее измерять, если ее нет?» — пробурчал Копатыч, все еще расстроенный своей неудачей. «Не "если ее нет", а "пока ее наличие не подтверждено эмпирически"! — поправил его Лосяш. — Нам нужен комплексный подход. Во-первых, рентгенография. Мы должны просветить объект и изучить его костную структуру. Я уверен, что у него должны быть шейные позвонки. C1, атлант, C2, эпистрофей, и так далее. Природа не терпит пустоты, и эволюция не могла создать позвоночное без шеи!» Идея всем понравилась. Пин, гениальный изобретатель-самоучка, тут же удалился в свой ангар, пообещав в кратчайшие сроки собрать «Рентгеноскопише аппарат-просвечиватель». Через несколько часов все было готово. Аппарат представлял собой громоздкую конструкцию из старых телевизионных трубок, проводов и какой-то кастрюли, издававшей зловещее гудение. Бараша, которому сказали, что это новый вид фотографического искусства — «фотография души» — с трудом усадили перед экраном. «Итак, Бараш, замри! — командовал Лосяш, надевая сварочную маску. — Сейчас мы заглянем в самую суть твоей поэтической натуры!» Пин дернул за рычаг. Аппарат затрещал, засветился зеленым светом, и на флуоресцентном экране появилось изображение. Смешарики сгрудились у экрана. Картина была… обескураживающей. Внутри идеально круглого контура Бараша виднелся идеально круглый скелет. Позвоночник шел от тазовых костей вверх и… просто упирался в верхнюю часть черепа. Не было никакого изгиба, никакого утончения, никаких шейных позвонков. Голова была как бы насажена прямо на грудную клетку, как шляпка на гриб. «Невероятно! — выдохнул Лосяш, снимая маску. — Это… это противоречит всем законам биологии! Анатомии! Здравого смысла! У него нет шеи! Совсем! Ни одного шейного позвонка!» «Я же говорил, — проворчал Копатыч. — Он круглый. Сплошняком». «Но так не бывает! — не унимался ученый. — Как же он тогда поворачивает голову?» «А я и не поворачиваю, — подал голос Бараш, который с любопытством разглядывал свой светящийся скелет. — Я поворачиваюсь весь. Это метафора цельности моей натуры. Я не могу смотреть на мир вполоборота, только всем своим существом!» Лосяш схватился за голову. Его научная картина мира рушилась. Но он не был бы ученым, если бы так легко сдавался. «Хорошо! Рентген не помог! Значит, переходим к плану "Б"! Пальпация и акустическое зондирование! Пин, неси стетоскоп и штангенциркуль!» Следующий час превратился для Бараша в странный медицинский осмотр. Лосяш обстукивал его со всех сторон, прислушиваясь к звукам, как будто настраивал рояль. Он измерял расстояние от макушки до плеч (которых тоже, по сути, не было), от уха до уха, от носа до затылка. Результаты он заносил в блокнот, бормоча под нос формулы и термины. «Так… если предположить, что шея является имплицитной, то ее центр масс должен находиться на пересечении векторов… ага… но тогда плотность ткани в этой области должна быть выше… Проверим рефлексы!» Лосяш взял маленький молоточек и легонько стукнул Бараша под подбородком. Никакой реакции. Он стукнул его за ухом. Тоже ничего. Он стучал и стучал, обходя поэта по кругу, но Бараш лишь недоуменно моргал. «Любопытно, — произнес он. — Ваши действия напоминают мне дятла, что стучит по древу бытия, пытаясь достучаться до его сердцевины. Но моя сердцевина, друг мой Лосяш, не в рефлексах, а в рефлексии». «Да при чем тут рефлексия! — взорвался лось. — У тебя должны быть нервные узлы! Сплетения! Сонная артерия, в конце концов! Где твоя сонная артерия?!» Он начал отчаянно прощупывать то место, где у нормальных существ находится пульс на шее, но под его пальцами была все та же упругая шерсть и плоть. «Моя артерия? — Бараш мечтательно закатил глаза. — О, это великая река моей жизни! Она несет алые кораблики вдохновения от сердца к разуму. Она пульсирует в ритме моих стихов, то замедляя свой бег в моменты меланхолии, то ускоряясь в порыве страсти. Вы хотите услышать ее пульс? Прислушайтесь…» Лосяш в отчаянии отпрянул. Наука была бессильна. Все его приборы, теории и методы разбились о круглую, непробиваемую метафоричность Бараша. Шеи не было. Ни на рентгене, ни на ощупь, ни акустически. Она существовала только в поэтическом воображении своей жертвы. «Это фиаско, — констатировал он, бросая стетоскоп на землю. — Полное и безоговорочное научное фиаско. Этот объект… он антинаучен!» Глава 4: Гильотина гуманизма Весть о провале Лосяша повергла общество в уныние. Если уж наука не смогла найти шею, то что оставалось делать? Но тут из своего ангара, весь в машинном масле и искрах вдохновения, вышел Пин. «Das ist alles… чепуха! — заявил он со своим характерным немецким акцентом. — Если природа не сделаль шейн, то инженерия сделаль! Проблема не в анатомий, а в отсутствий правильного инструмента!» В его глазах горел огонь технического гения. Для Пина не существовало нерешаемых задач, были лишь неправильно подобранные чертежи. «Я построю машину! — провозгласил он. — "Шейно-Демаркационний Аппарат Модель-1"! Он создаст шейн там, где ее нет! С помощью лазеров, гидравлики и точнейшего расчета!» Никто не понял, как именно он собирается это сделать, но энтузиазм изобретателя был заразителен. Следующие сутки из ангара Пина доносились звуки сварки, стук молотков и громкие немецкие ругательства. Наконец, он представил свое творение. Это было нечто. Громоздкое сооружение, напоминающее одновременно зубоврачебное кресло, средневековое орудие пытки и аппарат для стрижки овец. Повсюду были рычаги, циферблаты, мигающие лампочки и два массивных металлических зажима, обитых изнутри бархатом. «Объясняю принцип! — гордо сказал Пин. — Жертва… кхм… объект садится сюда. Верхний зажим фиксирует Kopf, то есть голову. Нижний зажим фиксирует Körper, то есть туловище. Затем гидравлический пресс медленно-медленно раздвигает зажимы! И вуаля! Между ними образуется… шейн! Пространство для ритуала! Точно, эффективно, по-немецки!» Идея была жуткой, но гениальной в своем безумии. Бараша снова обманом заманили на испытания, сказав, что это новейший массажер для стимуляции творческого мышления. «О, массаж! Я обожаю массаж! — обрадовался поэт. — Особенно, когда он стимулирует чакры вдохновения!» Его усадили в кресло. Пин закрепил верхний зажим так, что он обхватил голову Бараша чуть выше глаз. Нижний зажим он приладил на уровне, где, по его расчетам, должны были начинаться плечи. «Achtung! Начинаем экстензион! — скомандовал изобретатель и нажал на большую красную кнопку. Аппарат заскрипел и ожил. Гидравлика зашипела. Верхний и нижний зажимы очень медленно поползли в разные стороны. Бараш, вместо того чтобы вытягиваться, начал просто сплющиваться, превращаясь из шара в эллипсоид. Его кудряшки натянулись, глаза выкатились, а из груди вырвался сдавленный писк. «О, какое странное ощущение… — прохрипел он. — Я чувствую… как мое эго расплющивается под гнетом бытия… Моя круглая форма, символ гармонии… она… она нарушена…» «Давление в системе растет! — крикнул Пин, глядя на манометр. — Еще немного! Шейн почти появился!» Но никакой шеи не появлялось. Бараш просто становился все более и более плоским, как блин. В какой-то момент раздался громкий треск. Это не выдержал один из сварных швов. С оглушительным скрежетом конструкция развалилась, а сплющенный Бараш, как выпущенная из рогатки дыня, вылетел из кресла, несколько раз рикошетом ударился о стены ангара и шлепнулся на пол. Медленно, как надувной матрас, он начал принимать свою первоначальную шарообразную форму. «Mein Gott! Конструкцион не выдержаль! — сокрушенно произнес Пин, пиная обломки своего творения. — Слишком много… круглости! Материал не рассчитан на такое сферическое сопротивление!» Инженерный подход тоже провалился. Но Пин не сдался. «Хорошо! План "Б"! Если мы не можем создать шейн механически, мы обозначим ее оптически! Я создам… "Гильотину Гуманизма"!» Новое изобретение было готово уже к вечеру. Оно выглядело куда менее устрашающе. Это была обычная на вид арка, над которой был установлен лазерный проектор. «Смотрите! — объяснял Пин. — Бараш проходит под аркой. Сенсоры сканируют его биометрические данные. Компьютер вычисляет идеальную линию между условной головой и условным туловищем. И лазер проецирует на его шерсть тонкую красную линию! Точно! Безопасно! И очень гуманно! Никакого насилия, только чистая наука!» Это казалось идеальным решением. Барашу сказали, что это «Арка Поэтического Озарения», и проход через нее дарует невиданное вдохновение. Разумеется, он тут же согласился. Он торжественно, декламируя стихи, шагнул под арку. Зажглись сенсоры, загудел компьютер. Лазерный проектор ожил и… начал вести себя странно. Красная точка металась по круглому телу Бараша, как обезумевший светлячок. Она бегала вверх-вниз, из стороны в сторону, рисовала зигзаги и петли. Компьютер отчаянно пытался найти хоть какую-то анатомическую закономерность, но не мог. Для него Бараш был идеальной сферой, не имеющей ни верха, ни низа, ни переда, ни зада. В конце концов, система зависла, и лазер просто спроецировал на боку у Бараша надпись: «Error 404: Neck not found». Пин в отчаянии ударил кулаком по своему изобретению. И этот план провалился. Бараш же, увидев на себе светящиеся буквы, пришел в восторг. «Ошибка 404: Шея не найдена! — продекламировал он. — Какая глубокая метафора! Это же обо мне! Я — ошибка в системе бытия! Поэт, чью сущность нельзя найти и измерить! Пин, ты гений! Это лучшее название для моего нового сборника стихов!» Он убежал, счастливый и вдохновленный, оставив позади себя поверженного инженера и груду бесполезного, хоть и очень высокотехнологичного железа. Глава 5: Хитрость, искусство и великое прозрение Время шло. День Курбан-байрама неумолимо приближался, а проблема оставалась нерешенной. Силовые, научные и инженерные методы не дали результата. Тогда за дело взялись самые мудрые и хитрые жители долины — Кар-Карыч и Совунья. Они решили действовать тоньше. «Силой и техникой тут ничего не добиться, — рассуждал Карыч, полируя свой монокль. — Душа поэта требует иного подхода. Мы должны зайти со стороны искусства и… материнской заботы!» План Совуньи был прост и элегантен. Она нашла свой самый длинный и теплый шарф и подошла к Барашу, который сидел на берегу пруда и пытался научить лягушек меланхолично квакать. «Барашенька, голубчик, — начала она ласково. — Что-то похолодало. А ты без шарфика. У тебя же самое уязвимое место — горлышко. Давай-ка я тебя укутаю, чтобы ты не простудил свое вдохновение». «О, тетушка Совунья, какая забота! — растрогался Бараш. — Вы правы, мое вдохновение так легко простудить сквозняком обыденности». Совунья начала обматывать шарф вокруг Бараша, пытаясь сформировать некое подобие шеи. Она сделала один виток, второй, третий… Но из-за идеально круглой формы поэта шарф не держался на одном месте. Он либо сползал вниз, превращая Бараша в подобие Сатурна с кольцами, либо съезжал наверх, полностью закрывая ему глаза. После нескольких попыток Бараш оказался замотан в шарф целиком, как в кокон, и недовольно ворчал изнутри. «Тетушка Совунья, это, конечно, очень тепло, но совершенно не способствует творческому процессу! Я ничего не вижу! Я не вижу страданий этого мира!» Совунья, вздохнув, размотала шарф. План провалился. Тогда в дело вступил Кар-Карыч. Его идея была еще более изощренной. Он решил обратиться к театральному таланту Бараша. «Бараш, мой гений! — обратился он к поэту с видом великого режиссера. — У меня родилась идея для пьесы! Трагедии! О великом герое, который приносит себя в жертву ради искусства! И главная роль — твоя!» Глаза Бараша загорелись. «Жертва? Трагедия? Я в главной роли? Карыч, это… это то, о чем я мечтал всю свою жизнь!» «Именно! — продолжал ворон. — Итак, представь: финал. Ты стоишь на алтаре. Толпа ликует. Жрец заносит над тобой ритуальный кинжал… И вот, мой мальчик, тут важна актерская задача. Ты должен показать, куда именно он должен нанести удар. Для максимального драматического эффекта! Ну-ка, покажи, как бы ты это сделал? Куда бы ты указал? Где у великого героя самое уязвимое и благородное место для жертвенного удара?» Карыч протянул ему палочку, изображавшую кинжал, и замер в ожидании. Он был уверен, что уж в порыве актерского экстаза Бараш инстинктивно укажет на нужное место. Бараш взял палочку, его взгляд затуманился. Он вошел в образ. «Я стою… на вершине мира! — зашептал он. — Подо мной бездна… В моих глазах — отражение вечности… Жрец! Бей! Но куда? Куда ударить, чтобы освободить не тело, но дух? Не в шею! Это слишком банально! Ударь меня… в самое сердце! Туда, где рождается боль и поэзия! Вот сюда!» И Бараш с пафосом ткнул палочкой себе в левый бок. «Нет-нет-нет! — замахал крыльями Карыч. — Не в сердце! Это не по канону! Нужен удар милосердия! Быстрый, точный! Ну же, подумай! Голова, туловище… что их соединяет?» «Мост вздохов! — выдохнул Бараш. — Артерия печали! Позвонок судьбы!» Он начал носиться по поляне, размахивая палочкой и декламируя импровизированный монолог о жертвенности, который длился не менее часа. Он говорил о бренности всего сущего, о трагедии творца, о красоте увядания, но ни разу даже не намекнул на конкретное место для удара. Кар-Карыч сидел на пеньке, обхватив голову крыльями, и слушал этот бесконечный поток сознания. Искусство тоже оказалось бессильно. Когда Бараш наконец выдохся и уснул прямо на поляне, измотанный собственным трагизмом, друзья собрались снова. Они были в отчаянии. Все методы были испробованы. Ничего не работало. «Ну что, все? — вздохнул Копатыч. — Шашлыка не будет?» «Похоже на то, — констатировал Лосяш. — Объект анатомически и метафизически непригоден для ритуала». Они сидели в тишине, понурив головы. И тут самый молчаливый и наблюдательный из них, Ёжик, который все это время тихо сидел в стороне и перебирал иголки своего кактуса, подал голос. «А… может быть… дело не в Бараше?» — тихо сказал он. Все уставились на него. «Карыч говорил, что Курбан-байрам — это праздник щедрости, — продолжил Ёжик, краснея. — Что нужно поделиться лучшим, что у тебя есть, с друзьями и нуждающимися. Чтобы показать свою благодарность… Так?» «Ну да, суть в этом», — подтвердил Карыч. «Так может… не обязательно резать кого-то? — Ёжик посмотрел на спящего Бараша. — Может, можно пожертвовать что-то другое? Самое лучшее, что у нас есть?» Наступила тишина. Все задумались. Идея была простой и… гениальной. «А ведь верно! — первым воскликнул Копатыч. — У меня в этом году выросла гигантская тыква! Самая лучшая за всю мою жизнь! Я ее на ярмарку везти хотел! Мы можем пожертвовать ее!» «А я! — подхватил Пин. — Я пожертвую свой лучший вечный двигатель! Модель-7! Он почти не взрывается!» «Я пожертвую свою коллекцию редчайших бабочек, — вздохнул Лосяш, — во имя науки и дружбы». «А я — свою новую пудреницу с бриллиантовой крошкой!» — пискнула Нюша. «Я подарю всем свои лучшие ностальгические воспоминания!» — провозгласил Карыч. «А я… — сказал Бараш, который как раз проснулся и услышал последнюю часть разговора, — я пожертвую свое самое грустное и самое длинное стихотворение! Я буду читать его весь вечер!» Все немного поморщились при последнем предложении, но общая идея была принята с восторгом. В тот вечер в Ромашковой долине состоялся самый необычный Курбан-байрам. В центре стола вместо барана лежала огромная оранжевая тыква. Вокруг были разложены чертежи вечного двигателя, альбомы с бабочками и прочие сокровища. Все делились друг с другом самым лучшим, что у них было: Копатыч испек из тыквы сто пирогов, Совунья заварила целебный чай, Крош устроил веселые игры. А Бараш сидел во главе стола, как почетный гость, и счастливо улыбался. Он так и не понял, от какой участи его спасла его уникальная анатомия. Он был просто рад, что его друзья устроили такой замечательный праздник в его честь. Праздник, где главным символом стал не он, а их дружба и щедрость. И где единственной жертвой стала гигантская тыква и уши слушателей, вынужденных до полуночи внимать его бесконечной поэме под названием «Ошибка 404: Шея не найдена».