6

      Голова Кащея отклоняется в сторону. Лея с застывшей в воздухе ладонью стоит, не двигается, а после руку опускает, выдыхает морозный воздух и тут же почти жалеет о том, что сделала. Кащей потирает лицо, взгляда не поднимает, посмеивается.       — Вот как значит, — проговаривает, будто бы для самого себя.       — Я случайно, — Лея говорит и сама не верит своим словам. А Кащей голову поднимает, на нее смотрит.       — Случайно?       — Простите, дядя, — улыбается. А Кащей брови вскидывает, улыбается в ответ, но такой повернутой улыбкой, ухватывает девушку за руку, к машине тащит и усаживает на задние сидения, сам залезает, пакет с товаром куда-то в сторону откидывает.       — Ай-ай больно, — Лея пытается его руку со своей убрать, чуть дергается, но мужчина ее руки ей за спину заводит, держит. Лея вырывается чуть сильнее.       — Тихо, тихо, тихо, — приговаривает Кащей, пальцами ухватывает лицо Леи, к себе поворачивает. — Руки, значит, распускаем? Я ей и шубку, и платье.       — Очень красиво все, правда, — тяжело дыша, отвечает Лея. — Вы очень хороший. Ты очень хороший. Добрый.       — И долго ты еще будешь? — кивает ей Кащей, в глаза смотрит, лицо не отпускает, как и руки, держит крепко. А шуба растрепалась, раскрылась. У Леи взгляд. Взгляд не испуганный, шутливый, она все еще пытается улыбаться, хоть щеки ее в мертвой хватке.       — Что долго? — хлопает глазами.       — Пиздеть мне долго будешь? — чуть тверже, руками встряхивает.       — Дядя, я, — начинает Лея, но Кащей ее перебивает.       — И детки у нее, и мать больная, и отец безногий. Другим заливай, ясно? Я кто, по-твоему? — наклоняется к ее лицу так, что Лее приходится косить взгляд. — Знаешь, что я вижу? Никто ж и не подумает. Ты им ручкой вот так, зубками светишь, пирожков принесешь. Стерва, — на ухо. А Лее хотелось что-то сказать до этого, но слова все вылетели — резко и бескомпромиссно. Она, может быть, рассмеялась бы, но рука горит от удара, горит от чужих рук кожа, а взгляд мрачнеет. — Что? Нет гаечного ключа, чтоб мне по голове уебать? Может, это подойдет? — Кащей достает пушку, Лея не дергается. — Ну? Че молчим, Люшка?       — А что мне тебе сказать? — получается серьезно, без усмешки. Кащей на нее смотрит, широко улыбается, снова наклоняется к ее лицу.       — Пожалуйста, дядя, — говорит высоко, почти пищит, передразнивает голос девушки, — уберите пистолет. Это некультурно. Думаешь, убрать? — уже нормальным голосом. Лея на Кащея смотрит исподлобья, молчит. — Знаешь, почему я тебя притащил сюда? Потому что захотел. О как! — разводит руками в стороны, девушку отпускает, а та не выпрямляется, остается в том же положении. — А Маратик-то с Адидасом змею пригрели. Ты их за нос туда-сюда…       — Замолчи, — только говорит Лея.       — Не затыкай меня, Люшка, — почти шипит Кащей, а пистолет упирается Люшке куда-то в ребра. — В глаза смотри. Вот так, — пистолет под кофтой, под тонким бюстгальтером. И Кащей тянет пушку, быстро притягивая девушку к себе так, что та почти ударяется о лицо мужчины, но голову чуть отклоняет, челюсть сжимает, руками не двигает. — Про Димона тебе, значит, рассказать? Послушная такая, смотрю. А, может, мне тебя к себе забрать? Воспитывать. У меня там гадюшник, тебе понравится.       — Забирай, — просто отвечает Лея. — Отработаю и шубку, и юбочку, и колготки импортные. Хочешь, поерзаю на коленках? Еще раз.       Кащей улыбается — широко-широко, а Лея чувствует, что ненавидит эту улыбку, чувствует, как ровно бьется ее сердце — не заходится в ударах, не выпрыгивает, хоть ноги и трясутся. Не от страха, просто трясутся. И Кащей ухватывает волосы Леи, оттягивает назад так, что та запрокидывает голову, глаза закрывает, шипит от внезапной боли.       — Ты меня выводишь из себя. Сестренка, да? Милая, добрая Люшка. Котят спасает, рублей дяде на рынке подкинет. А мама твоя где? Гордится тобой, правда?       — А твоя? — на выдохе произносит Лея. Знает, что провоцирует, знает, что еще слово и есть риск быть выброшенной на обочине — побитой и использованной. Но не может по-другому. Усталость бьет в голову, бьет по рукам. Точно, поэтому. Поэтому трясутся ноги.       — Стерва, ну я говорю. Ай-ай-ай, — пистолет из-под кофточки выбирается, с глухим металлическим стуком падает на пол, а Кащей свободной рукой Лею ухватывает под шубкой, крепко сжимает широкой ладонью ребра, грудь — все сразу. — Я ж шуток не понимаю. Тупой, правильно? Женщина у нее заказ сделала. Для родственника! У Димона родственников пол Казани. И всех черви жрут. Слышишь, родная? Глаза-то открой.       И Лея глаза открывает, руку одну поднимает, но вместо пощечины, только кладет ладонь на лицо мужчины, чувствует шершавую кожу, щетину, потирает большим пальцем место удара. А Кащей с Леи взгляда не сводит, только сильнее сжимает волосы.       — Прости. Я не хотела, — и Лея улыбается, пытается не морщиться — больно, неприятно. — Я просто испугалась. Я ж пистолета раньше не видела. Правда. И вот дура, вспылила.       — Да ты пострашнее меня будешь, — после небольшой паузы говорит Кащей и резко голову Леи на себя тянет, не ждет ни секунды, чтобы губами ухватиться за ее губы. А Лея рта не открывает, только сильнее зубы сжимает, дыхание задерживает. Кащей ее за подбородок кусает, говорит глухо. — В обморок упасть не хочешь? А, Люшка? — голову поднимает, ей в глаза заглядывает, и Лея отстраняется. Кащей молчит, не улыбается, а его когда-то холодная рука жаром обдает ее напряженное тело.       — Я домой хочу, дядя. Пустите, пожалуйста, — мило, будто бы ничего не произошло, а отдышаться не может. Кащей выдает смешок, голову опускает, а после смеется уже громче, лицо руками закрывает, наконец отпускает девушку. — Вова волноваться будет, — и Кащей на этих словах уже откровенно не сдерживает смеха, из кармана пальто пачку сигарет достает, сигу в рот Лее сует, наклоняется за пистолетом, постепенно смеяться перестает. Лея жмурится, задерживает дыхание. Все. Все, не рассчитала, ошиблась.       — Пив-пав, — щелкает пистолет, Лея вздрагивает, но ничего не происходит. Глаза открывает — из пистолета показывается маленький язычок пламени. Во рту дымится сигарета. — Испугалась? — и Лея не сдерживает рванного вздоха, отчего тут же закашливается, дым обжигает горло, слезятся глаза. А Кащей сигарету забирает, задевает шубу, отчего на той остается черный подгорелый след, и сам закуривает, Люшку по спине похлопывает. — Домой, значит, домой. Наигрался.       Дверь машины хлопается. Лея кашляет, голову откидывает на спинку, стирает следы невольных слез и тут же понимает — все это время она сжимала кулак. Ногти порвали рану, полученную зеркалом. И не больно. Только теперь страшно. Запоздало страшно.       Вова заходит в уже родную квартиру, чувствует запах, не еды — масляных красок. Снимает куртку, ботинки, проходит вглубь и останавливается у открытой двери в комнату отца Люшки. Люшка сидит на полу, вокруг разложены стаканы с уже мутной от краски водой, кисточки, а напротив холст, упирающийся в кресло, на котором обычно сидел Иман Юсупович. И Вова вздыхает, улыбается. Лея повернута к нему спиной, вырисовывает на холсте неровными мазками зелень. Руки перепачканы, волосы собраны в неаккуратную прическу, где-то выбились, упали на напряженные плечи. Вова упирается в дверной проем, смотрит на девушку. А из окна доносится теплый вечерний свет заката.       — Отдохнула? — голос Адидаса звучит излишне громко. Лея дергается, ведет кисточку не в ту сторону, поворачивается.       — Вова! — вскакивает, небрежно кладет кисти, руки о фартук вытирает, подбегает, но не обнимает. — Я тебя испачкаю, — говорит.       — Ерунда, — Вова обнимает Лею, по голове гладит, отстраняется, осматривает улыбающуюся девушку, почему-то не замечает темных кругов под глазами, зато взгляд ухватывается за перебинтованную ладонь. Вова берет ладонь в свою руку, хмурится.       — Зеркало разбилось, — на немой вопрос отвечает Люшка, искренне широко улыбается.       — Люшка, ну как так-то? Поаккуратнее надо быть. Ты кушала? Ну и бардак у тебя тут. Чумазая, — пытается стереть пальцем следы краски, но делает только хуже, вздыхает. Лея останавливает руку Вовы. А Вова улыбается в ответ, разворачивается, идет на кухню, Лея за ним. Вова смотрит на гору посуды в раковине, поднимает крышки кастрюль на плите, нюхает — морщится. — Ну че ты тут устроила? Все, значит, кормить некого, так вообще жрать не надо? В магазин бы сходила что ли. Вот вы с Маратиком, конечно, два сапога пара, — ворчит.       — Вова, — тихо говорит Лея, останавливается на пороге кухни. — Я же не обуза?       — Че? — Вова не оборачивается. — Бред не неси.       — Я серьезно, — Лея усаживается за стол, руками голову накрывает. — Зачем я вам? У вас семья хорошая, в достатке. А у меня батя алкаш, деревяшки какие-то. А я делать-то особо ничего не умею. Только языком чесать.       И Вова небрежно кладет сковородку к остальной посуде в раковину, включает воду, разворачивается и усаживается за стол рядом.       — Че за хандру развела? Я когда-то говорил, что ты обуза? Жаловался? Да ты знаешь, как Маратик с тобой подрос? Умнее стал, вон ответственность какая-то появилась. Двоек больше получать не хочет, ждет, чтоб ты его похвалила. А ты. Тоже мне, страдалица. Ну? Люшка, — а Люшка всхлипывает, Вова вздыхает, тянет девушку на себя, обнимает. — Еще и плачет, — Лея дрожит в его руках, пальцами ухватывает кофту, пачкает краской, сжимает.       — Я не хочу быть одна, — сквозь тихий плачь говорит Лея. — Я не хочу. Вова. Ты же помнишь маму?       — Помню, — отвечает, а сам смотрит куда-то мимо, гладит Люшку перестает.       — Она бы… Она бы гордилась мной?       — Гордилась, — Вова крепко обнимает Лею, носом утыкается в ее плечо, ухватывает ее руками, как маленькую, сажает к себе на колени, молчит. И Люшка плакать перестает.       — Я вас защищать буду, — серьезно проговаривает девушка, а Вова посмеивается.       — Защищай, — взгляд падает на часы. — К папке поедем? — Лея кивает. — Ну все, давай. Слезы вытираем, краску смываем и одеваемся. Не будем твоего батька расстраивать. Хорошо?       Лея отклоняется от Вовы, вытирает кулачками слезы, снова кивает, а Вова улыбается, щелкает девушку по носу.       Люшка накидывает одежду, Вова ее разворачивает.       — Так, а шапка где?       Лея оглядывается по сторонам.       — Платок, — берет с тумбочки шерстяной платок, замечает скомканную шубку, что Кащей купил, поднимает, небрежно оттряхивает.       — А это че такое? — Вова забирает из рук девушки шубу.       — Нашла на антресолях. Продать надо будет, — улыбается Лея.       — Дорогая штука. Во. Как раз на эти рубли, папке твоему фруктов и купим. Погнали, — Вова открывает дверь.       Вова и Лея идут по коридору больницы. Вова Лею за руку тянет, говорит:       — Да за полтинник надо было, я тебе говорю.       — Не было у нее таких денег, — отвечает Лея. — Она ж бедная, видно было.       — Добрая ты душа, Люшка. Продали бы кому-нибудь другому. А так только на яблоки с мандаринами и хватило. Ладно, проходим, не задерживаемся, — Вова распахивает дверь палаты. Там желтый болезненный свет и совсем не болезненного вида папа. Сидит на кровати, газету читает, голову поднимает и тут же улыбается, отставляет все в сторону, руки распахивает для объятий.       — Папа! — Лея подбегает, обнимает отца, расцеловывает в щеки. — Папочка! Ты меня так напугал. Напугал. Как ты? Болит что-то? А врачи что сказали?       — Ленька, Ленька, ну все. Задушишь, говорю, — убирает руки Леньки, смотрит. — Сердце у старика твоего барахлит. Но без внуков я помирать не собираюсь. Ой, вы посмотрите на нее! Ты спала вообще? Володя, это что такое?       Володя укладывает на комоде авоськи с фруктами, крепко пожимает мужчине руку, Лею от отца оттягивает.       — Да волновалась она за вас, Иман Юсупович. Вы ж знаете ее.       — Знаю, знаю. Ну? Все, отставить эту дурость, — говорит дочке. — Батя жив здоров. Пошла бы отдохнула, а то попрошу тебе тут укол сделать.       — Ну папа.       — Че папа? Ладно, — смягчается. — Волновалась? Прости, прости. Постараюсь больше не пугать. Ленька, сбегай за медсестричкой, пожалуйста. Тут вот эту штуковину, — трясет капельницу, — поменять надо.       Ленька кивает, выбегает из палаты. А отец улыбаться перестает, серьезно смотрит на Вову.       — Садись, — кивает на соседнюю койку. — Этот все равно дрыхнет, — это он про больного. — Смотрю, Лешку ты не бросил, — Вова садится на край кровати, чуть двигает руку мужчины, тот переворачивается на другой бок, похрапывает.       — И не собираюсь, — твердо отвечает Вова, локти на коленях укладывает.       — Хорошо. Это хорошо, — повторяет. — Ты Лешке не рассказывай. Проблема есть одна.       — Проблема?       — Ты же пацан, правильно? Не кипишуй, знаю я, не дурак. Когда вы с этим мелким объявились, я уж подумал, что сам Боже вас послал. Я пацаном никогда не был. Сам из Москвы, вот Лешка себе там и напридумывала. А вот мама ее здесь жила, — мужчина берет из авоськи мандарин, чистит, на парня не смотрит.       — И кто ее мама?       — Учительницей была. Белобрысая такая, красивая, высокая. Я как увидел, сразу по уши втюрился. Ленька такая же. Характер, правда, не тот. Характер Маринки. А меня, знаешь, как называли?       — Как? — Вова напрягается, оглядывается на прикрытую дверь палаты.       — Помазок, — тянет в рот дольку мандарина. — Чушпан, помазок. А Юля была с кем-то из этих. Из Грязи. А у нас любовь. И мне плевать было, как там говорят. Я никогда пацанской жизни не знавал и знать не хотел. Но, — оттягивает край больничного халата, показывает шрам на плече, видно — от пули. — Долги у Юли были. Для улиц ее называли. Этот хер, как Лешку маленькую увидел, так я и получил. А пока в больничке валялся, так и узнал, что Юлю. Юлю, — замолкает. Вова рвано вздыхает, лицо рукой протирает. — А Маринка в соседней лежала, так и познакомились. Я как увидел, что блондинка, высокая. Так и подумал, что Юля. Обмануть получится этих, что ребенок ее, отстанут. Ан нет.       — А проблема? Проблема какая? Я не понимаю, — почти шепчет Вова, поднимается, идет в одну сторону, возвращается.       — Проблема? Долги Юлькины.       — Что с долгами?       — Ты че, думаешь, я сватал все Леньку? Дурак потому что? Потому что сынишка этого убийцы. Я то думал, сосватаю ее, уедем в Москву, спрячемся. А он вон заказы делает.       — А Лея? Что Лея? Причем тут она? — не унимается Вова, видит, как мужчина кидает мандарин в сторону, закрывает лицо руками.       — Долги, Володь, надо выплачивать, — только отвечает мужчина. И Вова замирает, смотрит нечитаемым взглядом на Имана Юсуповича, помазка, чушпана, дурака. — Мама твоя обмануть их не смогла, хоть и похожа была на Юльку. А долги. Долги должны быть уплачены.       — Че мы тогда тут сидим? Увезти ее надо.       — Поздно.       А Лея двигается по больнице одна, обратно. Замечает у одной из палат несколько медсестер, те болтают, столпились у парней.       — Извините, — Лея подходит, аккуратно окликает одну женщин, те оглядываются. — Там в 516, — и прерывается, взгляд падает на парней. Парня в синей рубашке. И еще одного, в пальто, с зубочисткой в зубах.              — Что в 516? — переспрашивает одна из медсестер.       — Люшка! — говорит Дмитрий. — Че ты тут забыла? Случилось че?       А парень мычит, руки медсестры со своего разбитого носа, скидывает, пальцем тычет в девушку. Лея пятится назад, забывает улыбнуться мужчине. Парень ухватывает Дмитрия за рукав, тянет, тот оборачивается, отдергивает руку.       — Че те, чушпан? Не видишь, разговариваю? Или еще получить в фанеру хочешь?       — Она! — трясет пальцем. — Это она была! Там с этим из Универсама.       Дмитрий брови вскидывает, переводит взгляд с парня на Люшку.       — Товар, который спиздили?       — Она! — повторяет парень. А Лея оборачивается, чтобы дернуться и побежать вперед. Дмитрий распихивает охающих медсестер, бежит за ней. Лея забегает за угол, оглядывается, сзади раздаются крики — тупик. Лея бежит дальше и ударяется о чью-то грудь, испуганно отклоняется, но руки ее крепко удерживают.       — Люшка? Ты чего? — Вова заглядывает в ее лицо, пытается поймать бегающий взгляд. Лея тянет Вову.       — Вова, поехали домой, — голос Леи дрожит. — Пожалуйста.       — Что? А папка? Подожди, что случилось? Что с тобой?       — Эй! Люшка! — раздается голос впереди. И Люшка вздрагивает, оборачивается на фигуру Дмитрия. Вова хмурится, пытается Лею за спину себе завести, но Лея не двигается, вцепилась в его куртку — не отпускает. А Дмитрий подходит ближе, выдыхает после бега. — В догонялки решила поиграть?       — Ты кто такой? — кивает Вова.       — Кто я? Люшка, ну защитников у тебя, конечно, — встает напротив, руки в карманы брюк засовывает. — Универсам, как я понимаю.       — Универсам, — отвечает Вова. — И че?       — Дмитрий, — тихо говорит Лея. — Дима, я…       — Че ты, Люшка? — перебивает, Вова дергается в его сторону, но Лея его удерживает.       — Это братик мой.       — Еще один? Ну нихуясе.       — Я-я, — Люшка неровно улыбается. — Я поеду с тобой, ты только Вову…       — Ты че удумала? — Вова Лею встряхивает.       — Вова, — тихо зовет его Лея.       — Я ща расплачусь, — Дмитрий сплевывает в сторону. — Универсам, видно, по ебалу давно не получал. Люшка, а ты в курсе, что братик твой надрачивает на тебя, а? Че смотришь?              Лея удерживает Вову, а у того лицо краснеет от злости, кулаки сжаты.       — Я тебе уебу, — шипит Вова, Дмитрий улыбается.       — А, так она не знает, — Дмитрий смеется, кивает на Люшку. — Ебать у вас тут история.       — Вова, не надо. Вова, — Лея держит Вову, почти плачет. — Пожалуйста, — заглядывает в его глаза.       — Люшка, — зовет ее Дмитрий, Люшка оборачивается. — Поехали. О, пацаны, — сзади показываются забивалы, что еще в магазине были, Дмитрий разворачивается обратно к Лее, руку протягивает. Лея дергается, но Вова ее держит.       — Пусти, Вова. Я же обещала.       — Ты. Никуда. Не поедешь, — Вова грубо ухватывает ее за локоть. — Слышал, говнюк? Она не поедет.       Дмитрий выдает смешок, головой кивает своим пацанам. А Вова наклоняется к уху Лешки.       — Беги, Лешка, — и ударяет одного из пацанов, отчего Вове сразу прилетает по голове кулаком. Люшка ладошками прикрывает рот, вскрикивает.       — Родная, давай сюда, — Дмитрий ее рукой подзывает, но Лея не двигается с места, тогда он ее за руку берет, но Вова ему по лицу прописывает и падает на пол — громилы заламывают ему руки. Лея часто дышит, оглядывается на уже побитого Вову и на носочках тянется к уху Дмитрия. Тот потирает место удара, челюстью двигает.       — Отпустите его, пожалуйста. Я приду. Правда, приду. Обещаю. Только не трогайте его.              Дмитрий ей в глаза заглядывает, думает что-то, а после кивает своим пацанам. Один из них ухватывает голову Вовы и ударяет об стену. Вова падает на пол. Лея замирает, не может отвезти взгляда от Вовы. А Дмитрий наклоняется к лицу Леи.       — За товар и убить незазорно, Люшка. Где гарантии? Как я могу тебе верить?       — Я могу отдать деньги з-за товар, — тихо говорит Лея, жмурится, когда Дмитрий смеется.       — Да нахуя мне твои деньги. Ты знаешь, какой уговор у меня с твоим батей?       Лея поднимает взгляд на Дмитрия.       — Какой?       — Рамка-хуямка, деревяшки твои. Да нахуй надо. Ты девчонка чистая?       Лея вбирает грудью воздух, закрывает глаза, кивает.       — Во! А уговор такой. Раз уж к старым долгам новые прилетели, то не исполнить — грех, — гладит Лею по голове. — А иначе и братики твои, и батя будут…       — Я поняла, — глухо произносит девушка. — Мне прям здесь?       — Что здесь?       — Долг отдавать.       Дмитрий смеется.       — Ну не монстр я какой-то, родная. Дурака своего подлечи, в порядок себя приведи и в мастерскую к себе приходи. Послезавтра, например. Как тебе? Не слышу.       — Хорошо. Обещаю.       — Вот это я понимаю, — похлопывает Лею по спине. — Пацаны, айда. Ща набегут. До встречи, Люшка.       Дмитрий уходит с громилами, их шаги отдаляются. А Лея приседает к Вове, берет его голову в свои руки, гладит по волосам, расцеловывает побитое лицо. И Вова хрипит, глаза открывает.       — Ты здесь, — хрипит.       — Вовочка, Вова, — целует в лоб, прижимает к груди. — Родной, любимый. Прости, прости меня, пожалуйста.       Вова ничего не может ответить, только от боли жмурится, обнимает девушку одной рукой. А Лея плачет.