Моему любимому ученику

      Совы прекрасно исполняли свою работу по доставке писем, но в закрытых помещениях было не спастись от перьевой пыли, погадок и прочего беспорядка, поэтому внутри Министерства почта доставляла себя сама. Зачарованные письма курсировали под потолком, ведомые чарами до кабинета получателя. Однако даже самое тонкое заклинание было глупее самой недалëкой совы. Периодически письма сталкивались, и без посторонней помощи они устраивали что-то вроде воронки, стопоря процесс.       Бить рукой по подобному считалось хорошим тоном. Дазай был вторым по росту среди стажëров в авроры — спасибо Куникиде за испорченную статистику, — так что ему даже сильно тянуться не приходилось.       С лёгкой ухмылкой Дазай оттолкнулся от пола и ударил по столкнувшимся письмам, заставив разлететься в разные стороны. Однако его внимание сразу привлекло одно из них. То, на котором красовалась знакомая печать — стилизованная змея. Но не герб Слизерина, а личный символ Огая Мори.       У профессора до сих пор был какой-то контакт с авроратом?       Нет, такое упустить нельзя было. Дазай ускорился и снова подпрыгнул, ловя конверт на лету. Адресатом значился Фукудзава, что делало всё только интереснее. Осаму осторожно провëл пальцем по краю бумаги, чувствуя слабое сопротивление защитного заклинания. Такие накладывали скорее для вида, чем для реальной защиты; внутри Министерства письму нужно пролететь всего-то пару этажей. Для Дазая с его навыками подобное не преграда. Нужно было лишь свернуть из коридора в более укромный закуток.       В небольшом тупике конверт легко поддался, внутри оказался лист плотной бумаги с аккуратным почерком Мори. Такой можно забыть, но только до момента, пока не увидишь вновь. После мозг отказывал читать буквы хоть как-то, кроме как голосом Огая:

«Дорогой друг,

был рад прочесть, что проклятье с тебя всё-таки сняли. Поверить только, после моего увольнения из Мунго там ещё остались лекари, которым можно доверить серьёзную работу. Также мне крайне лестно, что тебя всё ещё интересует моё мнение о людях. Раз тебе захотелось узнать о ваших стажёрах, я не против поделиться наблюдениями…»

      Какая фамильярность. Излишняя любезность, конечно, была свойственна Мори, но Дазай был уверен, что никогда не слышал от него слово «друг» в сторону кого бы то ни было.

«В этом году Министерство довольно жадное до бывших старост. Трое у вас. Если я правильно помню слова Коё, то ещё четверо стажируются в других подразделениях. Пожалуй, пора перейти непосредственно к делу.

С Куникидой проблем не будет. Он будто копия тебя в молодости, только чуть более криклив. Самый исполнительный. Можешь начинать морально готовить его к ведению документации кабинета. Не ошибёшься.»

      От возникшей в воображении картины Дазай поëжился. Он ещё помнил времена, когда выслушивал брюзжание Куникиды на собраниях старост. Повторять этот опыт, а уж тем более становится подчинённым Доппо, он не хотел.       Нужно было читать дальше.

«Чуя — это случай чуть более сложный, но бо́льшую часть работы с ним сделала за тебя Озаки. Он хороший мальчишка с дурным нравом. Может раз-другой показать характер. Возможно даже сломает вам что-то. Однако упрямство Чуи работает в обе стороны. Раз он решил стать аврором, то не оступится, сколько бы не вставал на дыбы…»

      «Чуть более сложный — это мягко сказано,» — отметил в мыслях Дазай. И да, то, что Накахара сломает что-то — это до сих пор самое правдоподобное предсказание. Скорее всего пострадает стол Дазая. Или пара костей, если не успеет увернуться.       Глаза вернулись к нужной строке. Дальше, что логично, его имя. Что нелогично — Дазаю пришлось сделать паузу в пару секунд и выдохнуть перед тем, как продолжить читать. Руки сами собой сжали бумагу крепче.

«…И, наконец-то, Осаму.

Если мы с тобой после выхода на пенсию решим написать мемуары, то я уверен, что нам придётся минимум по главе посвятить этому юнцу. Впрочем, пару страниц можно накидать уже сейчас.

Дазай станет поводом или для неприкрытой гордости или для долгих оправданий, но никак не посредственностью, не рядовым аврором.

К нему, пожалуй, проще и вернее испытывать научный интерес, чем, какие бы то ни было, чувства. И по большей части я с этим справлялся, но всë же я до сих пор считаю его своим любимым учеником…»

***

«… У Осаму всегда были проблемы с вливанием в коллектив. Формально он научился мимикрировать и вписываться в практически любую компанию, однако её частью он себя никогда не чувствует. К сожалению, отчуждённость в детстве предсказуемо выродилась в проблемы с эмпатией и склонность к жестокости…»

      Дазаю восемь лет. Вчера он вычитал в книжке, что такое Лимбо, а сегодня ему уже кажется, что он в нём находился всё это время. Ему откровенно не о чем говорить со сверстниками в приюте, но ребята старше не принимают его в свою компанию, потому что им кажется, что Дазай просто хочет выглядеть взрослым.       Выглядеть взрослыми хотят другие дети, а Дазай хочет, чтобы собеседники использовали сложные предложения в речи. Он хочет, чтобы его одноклассники наконец научились читать учебник и они не мучали одну элементарную тему весь урок, а то и два. Он хочет, чтобы ему не нужно было прерываться посреди речи, чтобы объяснить слово, которое знает только он. Окружающие же видят в Дазае только выскочку, питомца учителя или, что ещё хуже, везунчика.       Это ведь такая удача — часами смотреть в потолок, потому что класс вынужден тебя догонять. Дети его возраста всегда были недалёкими. Почему-то время идёт, Дазай и все вокруг растут, а это не меняется. Они видели только то, что к концу учебного дня он успевал сделать домашнее задание на уроках и переменах, завидовали, но никто не задавался вопросом, почему Дазай сразу же хватается за любой номер, предложенный учителем. Постоянной скуке завидовать уже намного сложнее, чем свободному времени. В чем вообще смысл последнего, если ты не знаешь, чем его занять?       Ещё другие дети громкие. Слишком громкие. Хотя Дазай часто ловил себя на мысли, что его раздражает не столько их голоса, сколько бессмысленность сказанного. Они кричали, смеялись, спорили о абсолютно пустых вещах. Окружающие казались ему чужими даже после восьми лет жизни бок о бок.       Спасали книги. Дазай ловил себя на мысли, что боится дня, когда он прочтëт всë, что было в его возрастной секции. Библиотекарь являлась женщиной на редкость злобной и книги не по возрасту трогать не позволяла. Судя по сборнику мифов, из которого Осаму узнал про Лимбо, таких называют мегерами. Когда-нибудь Дазай так и сделает. Ближе к выпуску из приюта, когда ему уже не нужен будет доступ в читальный зал.       Деление чтива по возрасту казалось Осаму бессмысленным: они все тут сироты, они все знакомы со смертью или жестокостью, но чтобы читать даже лëгкие их описания, им должно быть хотя бы тринадцать. Глупость, но делать нечего. Приходилось перечитывать понравившиеся книги только чтобы отсрочить момент, когда кончится детская секция.       Подобное рутинное и однообразное существование продолжалось до тех пор, пока один случай не перевернул привычный порядок вещей с ног на голову.       Это был обычный будний день, ничем не примечательный. Дазай сидел за партой, уткнувшись в учебник, и старался игнорировать шум вокруг. Вдруг его внимание привлекло движение — один из мальчишек протянул руку к его столу и схватил карандаш. Просто так. Без спроса. Без объяснений.       Дазай почувствовал, как бурлило и усиливалось раздражение в груди. Он не любил, когда трогали его вещи. Но одноклассник уже ушëл к своему столу, чтобы что-то дорисовать. Осаму сжал кулаки, его мысли наполнили воображаемые картины, которые он иногда прокручивал в голове, чтобы успокоиться.       Он представил, как карандаш в руках мальчика внезапно вспыхивает ярким пламенем. Огонь, живой и яркий, приближается к пальцам обидчика, заставляя его вскрикнуть. Дазай почти видел, как мальчик бросает карандаш и как тот падает на пол, оставляя за собой тонкую полосу дыма. Казалось, он слышал его голос, а перед глазами представали другие дети и их лица, искажённые от страха. Это было настолько ярко и реально, что он почти поверил в это.       Вот только тут реальность повторила фантазию.       Мальчик издал громкий короткий писк, резко дёрнув руку, и карандаш упал на пол, покатившись под шкаф. Дазай замер. Его сердце, по ощущениям, тоже, но потом оно бешено заколотилось. В глазах потемнело.       Он видел это. Он, чëрт возьми, видел это. Огонь. Дым. Испуг на лице мальчика. Но… это ведь было невозможно, да?       — Звучишь, как девчонка, — кто-то в толпе засмеялся. — Уронил карандаш и сам испугался?       Мальчик, всё ещё держась за руку, мотнул головой, его глаза были широко раскрыты, полны недоумения и сомнений. Судя по всему, он решил поверить, что это всë было лишь фантазией.       — П-просто, — через заикание ответил он, — показалось на мгновение… Забудьте.       Дазай сидел, словно парализованный, не в силах пошевелиться. Он слышал, как учитель входит в класс, как мальчик бормочет что-то невнятное, а потом начинается урок. Все голоса звучали для него невероятно далеко, чуждо.       «Это не могло быть правдой,» — мантрой повторял себе Дазай. Его кулаки всë ещё сжимались так, что ногти впивались в ладони.       За весь остаток учебного дня он так и не придумал, как что-то могло показаться сразу двоим. Эта несостыковка никак не хотела уходить из его головы. Создавалось впечатление, что она грызла Осаму изнутри.       После уроков, когда класс опустел, Дазай не смог удержаться. Он опустился на колени перед шкафом, заглянул в щель и увидел его. Карандаш. Он лежал там, в пыли, и его кончик был обгоревшим до черна. Дазай протянул руку, но остановился, боясь прикоснуться. Его пальцы дрожали, а живот скрутило.       И впервые за долгое время он почувствовал себя не просто одиноким. Он почувствовал себя опасным.

***

«… Все свои недостатки Осаму с лихвой компенсирует врождённым интеллектом. Я практически не верю в понятие «гений», но если бы мне нужно было назвать пример, то выбрал бы именно Дазая.

Однако это влечёт за собой необходимость контролировать его, не гнушаясь любых методов. Искусный маг и гений разом… Это слишком опасная комбинация, чтобы давать ему шанс ошибиться…»

      Кабинет Мори всегда пах старыми книгами, сушёными травами и металлом. Всë из-за хирургических инструментов, которые он любил коллекционировать. Полки, заставленные фолиантами, тени от высоких шкафов, падающие на стены при свете масляных ламп — всё на своём месте, всë ровно так, как и должно быть. Кроме одной детали — скрипа двери.       — Входи, Осаму, — не поднимая головы от бумаг, сказал Мори.       Он и так знал, кто это. Дазай был единственным, кто осмеливался приходить после занятий без стука.       Мальчик вошёл, держа в руках книгу. Не просто книгу — ту самую. Бордовый переплёт, чëрное теснение и потёртые золотые буквы: «Тот-кого-нельзя-забывать: Восхождение и падение Волан-де-Морта». Единственный экземпляр в школе хранился в запретной секции библиотеки.       Мори медленно поднял взгляд, скользнув по обложке, а затем — по лицу ученика. Дазай стоял, не мигая, его карие глаза были неестественно спокойны, будто глубокая ночь без звëзд.       — Интересный выбор для внеклассного чтения, — наконец произнёс профессор, откладывая перо.       Дазай ответил не сразу. Он подошёл к столу и положил на него увесистый том.       — Профессор, — начал Дазай, звуча слишком спокойно и вдумчиво для одиннадцатилетнего, — скажите… Вы ведь его имели в виду, когда говорили, что я похож «на одного сильного волшебника»?       Мори прищурился. Вопрос был прямой, дерзкий, но в глазах мальчика не было вызова — только холодная, аналитическая жажда. Огай сам собирался подсунуть Дазаю эту книгу, чтобы посмотреть, какие выводы тот сделает, но мальчик опередил его. Удивительно.       Дазай был смышлёным. Слишком смышлёным для своего блага.       — Не хочу делать настолько громких заявлений, — ответил Мори, намеренно медленно меняя позу в кресле. Его руки сложились в замок, а губы растянулись в тонкой улыбке. — Но мы ведь оба знаем, как впервые проявилась твоя магия. Твоя привычка воровать книги ситуацию тоже не красит, кстати…       Дазай вздрогнул. Его пальцы слегка сжали край стола, но выражение лица оставалось невозмутимым.       — Я верну её, — наконец сказал он, и в его голосе впервые зазвучали нотки раздражения. — Просто… мне нужно было понять.       — Понять что?       — Почему вы смотрите на меня так, будто я уже сделал что-то ужасное.       Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Мори взял книгу себе, и на всякий случай закрыл в ящике стола. Эти замки уже были зачарованы от учеников, которые слишком рано изучили отпирающие чары.       — Потому что ты можешь, — наконец произнёс Мори.       Огай встал, его тень, вытянутая светом лампы, легла на Дазая, словно предупреждение:       — Детская жестокость отличается от взрослой. Желать сделать кому-то больно может взрослый, ребёнок же в силу своего возрастного эгоизма просто не понимает, как ранит других. Он только учится эмпатии…       Дазай не отвечал. Лишь слушал, расфокусированно смотря в никуда.       — Но ты ведь не такой, как другие дети, — Мори усмехнулся. — Вы оба не такие.

***

«… Осаму склонен всё рационализировать. Думаю, он уже не способен на поступки не из собственной выгоды и не питает иллюзий об обратном…»

      Дазай сидел на уроке по защите от тёмных искусств, уставившись в окно, и не слышал ни слова из речи Коë. За стеклом — серое небо, мокрые ветви деревьев, капли дождя, стекающие по окну. Пальцы бессознательно постукивали по парте, отсчитывая время, которое он тратил впустую.       Два дня.       Два дня прошло после драки с Рюноске и всë это время весь факультет игнорировал его.       Два дня он молчал, не произнеся ни единого слова, потому что никто не решал заговорить с ним. Как, оказывается, мало нужно, чтобы перестать быть самым любимым старостой школы.       И это сводило Дазая с ума.       Не потому, что ему не хватало значка на груди — Осаму и раньше предпочитал избегать дополнительной ответственности. Но теперь всë по-другому. Сейчас это не его выбор. Сейчас всë навязано.       В довесок Дазай пока не ослеп и не оглох. Он ловил взгляды, быстро отводимые в сторону. Слышал обрывки шёпота, затихающего, когда он проходил мимо. Его боялись. Его осуждали. В нëм разочаровывались.       Не то чтобы он ожидал чего-то принципиально иного после драки с Рюноске. Но он не ждал… этого.       Как будто его и вовсе больше нет.       Во рту расползался железный привкус, в последнее время Осаму кусал губу так часто, что трещина в ней не заживала. В ушах — только собственное дыхание, слишком ровное, слишком контролируемое. Дазай сжал перо в руке.       Драка была глупой. Бессмысленной. Рюноске — младшекурсник, странный, навязчивый, но не опасный. Не стоящий его времени. Но тогда, в Обеденном зале, что-то внутри Дазая щёлкнуло. И конечно же, щëлкнуть этому нужно было в самом людном месте замка.       Он ударил. Не магией. Не хитростью. Просто кулаком, как обычный, глупый, злой ребёнок, а не гордость дуэльного клуба. И теперь Дазай сидел здесь, пока тишина вокруг него звенела громче любого крика.       Он уже сутки постоянно искал взглядом Накахару. Сейчас поиски занимали рекордно мало времени — Чуя среди слизеринцев на их стороне класса. По злой иронии сидел он, повëрнутый к Дазаю той стороной, где красовался большой синяк под глазом. Фингал будто не замечал ни только его обладатель, но и весь факультет.       Потому что Чуя не нападал. Потому что Чуя герой и заступник. На нём постепенно желтеющий синяк — почти медаль. С ним до сих пор говорят.       Перо сломалось в пальцах, и чернила брызнули на пергамент.       Дазай смотрел на пятно, и впервые за долгое время ему хотелось взвыть, издать хоть какой-то звук. Но он не сделал этого. Лишь взял палочку и невербально убрал чернила. Больше он не старался даже изображать, будто пишет. Дазай просто нервно мял манжеты рубашки до конца урока и смотрел на Чую. Он сам не знал почему. Просто было ощущение, будто это единственное, что он может сделать сейчас.       Ближе к концу урока Чуя повернул голову.       Их взгляды встретились.       На секунду. На долю секунды. Но Дазай успел заметить — в глазах напротив не было ни страха, ни желания отвернуться. Там были лишь привычное раздражение, чуть приглушённое усталостью. Будто ничего и не изменилось. Вот только это не так.       Чуя казался единственным, кто воспринимал его как обычно, вот только в этом случае уже Дазай не знал, что делать. Просто подойти к тому, с кем он подрался? Завести светскую беседу, глядя в глаза, один из которых подбит тобой? Нет, это слишком даже для Осаму.       Он отвернулся первым.       После звонка с урока Чую чуть ли не сразу утащили однокурсники, а Дазай задержался в кабинете. К учительскому столу он подошёл, как к последней надежде.       Осаму будто крался, боясь спугнуть свою же идею. Коë складывала пергаменты в аккуратную стопку.       — Профессор… — начал он, но голос звучал слишком хрипло, слишком неуверенно. Он сглотнул, поправил воротник и проклял про себя всë это.       Пальцы Коë слегка сжали край пергамента, а затем она медленно подняла глаза. Взгляд был тяжёлым, оценивающим. Дазай почувствовал, что под ним будто бы горел пол, но отступать поздно.       Нужно было что-то менять и делать это быстро. Декан могла и выставить бывшего старосту за дверь. В конце концов, это он её опозорил, запятнав честь факультета. Дазаю же разговор нужен был. Не важно даже о чëм они в итоге говорили бы, лишь бы хоть кто-то действительно побыл рядом.       В голову вдруг пришла странная идея. И вот он уже пробует обратиться заново, чуть громче:       — Анэ-сан, — Дазай еле глотает ком в горле. — Если бы… если бы я захотел стать аврором, к чему мне стоит готовиться?       Прозвучало странно. Жалко. Почти мяуканьем. И вроде не так искренне, как у Чуи. Как-то инородно и чуждо для языка. Дазай уже подумал, что его всё-таки отправят в факультетскую спальню за дешёвые уловки и надуманные темы разговоров. Но, кажется, вышло достаточно убедительно, чтоб его оставили.       Коë на мгновение замерла, о чëм-то задумалась, оглядывая его с ног до головы ещё раз, а затем положила последний свиток и указала на парту прямо перед собой.       — Садись, я заварю нам чай.

***

«… Его нельзя назвать патологическим лжецом, но врёт Осаму самозабвенно, глядя прямо в глаза, и не испытывает угрызений совести даже перед теми немногими, кого можно назвать близкими для него людьми. Учитывай это.

Если тебе кажется, что Дазаю хоть немного выгоднее солгать, чем сказать правду, будь уверен — он врëт… »

      Дазай перечитал последнюю строчку ещё раз. И ещё. Потом сложил письмо и вернул его в конверт.       Он не знал, что чувствует.       Раздражение? Да, определённо. Досаду? Возможно. Но что-то ещё. Что-то, от чего в груди тяжело.       Мысли Дазая прервал мягкий свет, пробивающийся сквозь полумрак коридора. Он обернулся и увидел серебристый силуэт, плавно скользящий по воздуху — патронус в форме белки-летяги. Маленькие лапки едва касались стен, а большие глаза светились особенно ярко.       — Чуя… — пробормотал Дазай, чувствуя, как уголки его губ сами собой подрагивают. Естественно, он нужен всем именно сейчас.       Патронус завис перед ним, махнул пушистым хвостом и исчез, оставив после себя лишь лёгкое мерцание. Судя по всему, задачей заклинания было только привести к Дазаю.       Не прошло и минуты, как из-за поворота появился сам Накахара. Его шаги были быстрыми и размашистыми.       — Ты где пропадаешь? — Чуя скрестил руки на груди. — Тебя Одасаку ищет.       — Правда? — Дазай притворно удивился, ловко пряча письмо за спину. — Я же на пару минут отошëл…       Чуя прищурился, явно не веря. Его взгляд скользнул вниз, к руке Дазая, но тот уже успел незаметно провести пальцем по краю конверта, активируя заклинание повторной печати.       — Что там?       — Письмо, — легко признался Дазай, поднимая его перед собой. — Случайно открылось, когда я ударил по нему. Пришлось заново запечатывать.       Накахара фыркнул, но не стал допытываться. Вместо этого он резко развернулся и махнул рукой:       — Дело вроде срочное, пошли уже.       Дазай кивнул, но всё же бросил последний взгляд на конверт. Письмо медленно поднялось в воздух и поплыло в сторону кабинета Фукудзавы.

«… Несмотря ни на что, не бойся, что он уйдет из аврората, старый друг. Даже Куникида сбежит с большей вероятностью. Осаму рождён не для счастья и уж тем более не для спокойной жизни. Я не могу представить, что он приживётся хоть где-то, кроме этой должности.

Твой друг и бывший лекарь, Огай»