Глава 9. Порядок Небес

      Трес чувствует острую боль в шее, словно от молниеносного удара клювом. Он испугано хватается за вмиг покрасневший участок кожи и, рыча, отскакивает в сторону. Незнакомец вскидывает вверх руки, демонстрируя небольшой шприц. Трес морщится, наклоняется вперёд, готовый сражаться до последнего. Но странная слабость распространяется по всему телу, и колени начинают дрожать. Он падает на землю и презирает себя за это. Взгляд почерневших от гнева глаз впивается в бледное угловатое лицо незнакомца. Кто он?.. Неужели один из той странной секты? Лицо такое же белое, как у тех землян, что встречались Тресу, но в глазах есть что-то другое.       Трес морщится от боли и в попытке не упасть ниц перед врагом опирается ладонью в землю. Незнакомец вздыхает и садится на корточки.       — Эр ва-ка саа?       Трес вздрагивает как от нового удара. Он начинает тяжело дышать.       — Кур ле? — вздох. — Ты говоришь на моём языке?       Незнакомец пожимает плечами и улыбается. Трес, чувствуя нарастающую панику, рассматривает его лицо. Галанезия — маленькая мирная планета, и её язык никогда не был особо распространён. Когда Трес посещал уроки лингвистической истории, то ему рассказывали, что Галанезия никогда ни на кого не нападала, а торговлю вела исключительно на Общем языке. Поэтому человек, который говорит на галанезийском, может быть только…       — Ур ва халанезе?       Незнакомец медленно кивает, и Трес впервые за последнее время чувствует прилив надежды. Он встретил сопланетника, взрослого мужчину — что само по себе редкость, и незнакомец обязан ему помочь. По крайней мере, Трес в это верит.

За много лет до

      В хрустальном замке Архарии, старой столицы, было так много света, что здание сияло путеводной звездой. Огромное прозрачное сооружение, полное мерцания и белого света. Потолки в нём были бесконечно высокими, а зеркальные полы отражали их, делая комнаты несоизмеримо большими.       Мебели в хрустальном замке не было. Только зеркала, стекло и, конечно, хрусталь. Идеальная чистота и прозрачность. Не было во Вселенной места благороднее и изящнее для правления.       Отсюда шесть тысяч лет всей Галанезией правили её короли и королевы, но вот уже триста лет, как замок был практически пуст, а власть имущие обитали в новой столице.       Практически…       Потому что что-то здесь всё же было.       Двое мужчин, что неторопливо двигались по стеклу. Один был невысоким, с густыми чёрными волосами, похожими на овечью шерсть, другой — изящный как флейта, с бледной кожей и чуть вытянутыми ушами.       — Мы умираем, Ригнат, — сказал бледный другому. — Размножение проходит всё медленнее. Я давно не видел ребёнка, пришедшего в мир естественным путём через слияние отца и матери.       Черноволосый остановился. Его круглое лицо, казалось, слеплено из глины.       — Оч-чень х-хорошо. Раз-множ-жение неод-д-добряемо Сенатом.       — Сенат — горстка стариков! Они боятся, что всё повторится! Ты же знаешь, что они спят и видят, как другие мужчины сносят дверь в их комнатах и устраивают такую резню, как случилась тогда.       — Тише! — Ригнат подошёл ближе и схватил собеседника за серебряный лацкан. — Н-не надо.       — Даже здесь, в тысяче километров от Сената, ты всё равно боишься их. Но я не виню тебя, друг. Зная, что ты пережил в ту ночь…       — З-замолчи, Вигинти. Ты ни-ничего не зн-наешь.       — Не злись, старый друг, я здесь, чтобы помочь тебе, — светло-голубые глаза сверкнули. — Сенат хочет уничтожить всех мужчин, и продолжить выращивать наш народ. Но у тебя… у нас есть то, чего старики из Сената боятся.       Они вышли в другой зал, где было чуточку темнее. Вдоль стен располагались высокие колбы, наполненные густой прозрачной жидкостью. От них шли толстые кабели в большой мерцающий аппарат.       Вигинти остановился у колбы, в которой можно было рассмотреть обнажённую девушку с длинными белыми волосами. — У нас есть это чудо… Твоя дочь — Октавия. Наша надежда на продолжение рода.       Его собеседник молча кивнул. В его взгляде, обращённом на запертую внутри странной жидкости девушку, стояла боль.       — И помни, дорогой друг, — Вигинти опустил изящную ладонь ему на плечо. — Ты обещал Октавию мне. Я её драгоценный хур’рам.

***

      Трес, скованный действием препарата, лежит на траве, и в его красных глазах отражается пламя костра.       — Извини, что вколол тебе это, — говорит незнакомец, перебирая палкой угли. — Я боялся, что ты сбежишь.       — Я так и хотел, — кивнул мальчик, — но я бы никогда не сбежал от галанезийца.       — Ты смелый ребёнок. Впрочем, этого я и ждал от сына Ригната.       Трес удивлённо распахивает глаза.       — Вы знали моего папу?       — Я был ему как брат. До того, как его арестовали шавки Сената, мы вместе работали над одним проектом. Может, ты в курсе? — голубые глаза смотрят с интересом.       — Нет, я был слишком маленьким, — краснеет Трес. — Хотя я помню, что Прима рассказывала… ладно, это не важно.       — Лучше скажи.       — Кто-то считал, что папу предали.       Вздох.       — Какая глупость. Твоего отца все уважали и любили. Особенно те, кто знал, кем он был до Великой резни и появления Сената. А теперь… — он встаёт и подходит к Тресу, освещая себе путь факелом. — Я знаю, кем являешься ты, Трес, и я, Вигинти, буду помогать тебе… как друг твоего отца и верный слуга Галанезии.       Трес смотрит, широко распахнув глаза, и задыхается от восторга. Он мечтал, чтобы рядом был кто-то сильный и взрослый, но даже думать не смел о клятве в верности. Теперь с помощью Вигинти он непременно спасёт дорогую Октавию, и они вернутся домой.       — Но у меня будет условие, — говорит Вигинти, и его тонкие губы растягиваются в улыбке.

***

      Ему сообщили, что она его зовёт, и Леви, стараясь сохранить невозмутимость, быстро шагает в сторону её камеры. Но это трудно.       Очень блять трудно.       Потому что с тех пор, как он увидел её мысли, как их сознания пересеклись в бушующем танце, Леви чувствует, что его тянет к этой иномирянке. Будто его сердце пробили гарпуном.       Боль в груди мешала спать, сводила с ума, и, казалось, замирала только в те минуты, когда он думал об её глазах. О нежном золоте, похожем на песок, о голубизне воды, о серости пасмурного неба, что Леви обычно видел в зеркале.       Октавия повторила оттенок его глаз, передала часть своих бушующих чувств, и шокированный Леви словно сам в первые что-то почувствовал. Неужели только гостья с другой планеты, что свалилась ему на голову, как первый снег, способна разбудить его, казалось бы, окаменевшую душу? Что было в ней, способное сжечь ледники вокруг его сердца?       Невинный взгляд волшебных глаз? Бледность чистой кожи? Белые волосы, похожие на туман, в котором блуждало его сознание?.. Нет.       Она просто была другой.       Она… особенная.       Загадка, об которую легко можно сломать зубы. Но почему-то на неё напоролся именно Леви. Возможно, это не небесная благодать, а наказание за все его грехи?..       Леви сворачивает в каменный коридор и проклинает себя за всю эту драму. Он просто устал. И у него давно не было настоящей женщины. Секс с блондинкой легко исправит всё. Леви невольно усмехается. Разве случайный секс способен вызвать в нём такую бурю неизведанных эмоций?       Он останавливается у камеры, и сердце пропускает удар. Октавия стоит возле решёток, её бледное лицо напоминает Леви сияние Луны. Он видит отчаяние в её — на этот раз кроваво-красных — глазах. Одежда порвана, ткань чуть опадает с плеча, демонстрируя нежную кожу груди, и Леви сжимает плотно губы.       — Ты пришёл, — шепчет Октавия, и в её голосе слышна радость.       Леви не хочет её слышать.       Его раздражает это счастье в её интонации.       Он раб порядка, и прогоняет всё, что может этот порядок разрушить.       — Я прикажу принести тебе нормальную одежду. В этом порваном платье ты выглядишь как потаскуха.       — Кто? — не понимающе хмурится Октавия.       В горле начинает чесаться.       — Шлюха, — терпеливо уточняет Леви. — Женщина, которой платят за секс.       — Я видела ту красивую женщину из ваших воспоминаний, — медленно произносит Октавия. — Ваша мать была шлюхой, да? Это плохо? Вы не любили мать?       Леви сжимает решётку так, что сверху осыпается пыль.       — Это не твоё дело. Хочешь ходить так — ходи, только не смей лезть мне в душу.       Хотя как же, блять, поздно просить её об этом.       — Ладно, — вздыхает Леви. — Зачем ты меня звала?       — Покажите мне камеру брата. Понимаете, — она нервно опускает ресницы. — Может, я смогу заметить то, чего не увидели вы?..       Это звучит логично. Вдруг у неё особенное зрение? Кроме того, Трес исчез из запертой камеры, а значит, здесь причастно нечто неподвластное обычным рассуждениям. Хотя Эрвин, не отвлекаясь от шахмат, остроумно заметил, что им просто стоит поискать предателя.       Леви молча открывает камеру и тут же опускает руку на плечо Октавии. От этого прикосновения вздрагивают оба.       — Чтобы не сбежала.       — Я от вас не сбегу, — шепчет она, и Леви читает по её губам: — Никогда.       Вначале становится горячо в груди, а затем тепло стремительно опускается вниз. Он смотрит на её необычное лицо, на чуть раскрытые пухлые губы, и вспоминает покадрово те мысли, в которых они были запредельно близки… Но это нельзя. Это будет фатальная ошибка.       — Трес… — напоминает Октавия. — Прошу, покажите мне камеру брата.       Ему хочется, чтобы она просила его о совершенно ином. И Леви презирает себя за эту слабость.       Он ведёт её в раскрытую соседнюю камеру. В коридоре никого нет, и Леви может беззастенчиво изучать иномирянку взглядом. Она кажется такой хрупкой, но Леви знает, какая внеземная мощь таится в её теле. Октавия может читать мысли, открывать воспоминания одним касанием и повторять детали внешности, словно все люди были для неё раскрытой шкатулкой, в которой уже не осталось тайн. И Леви вдруг подумал, что ненавидит эту разницу между ними, будто Октавия всегда будет для него далёкой горящей звездой.       Или, может, он ненавидел саму Октавию за то, что была на самом-то деле недостижима?..       От мыслей его отвлекает её вскрик. Леви смотрит, наклонив голову. Октавия стоит возле стены в камере и сжимает что-то розовое. Леви подходит ближе и теперь видит в её руке розовое тельце мышонка.       — Выкинь, — морщится он. — Это просто дохлое животное.       — Нет, — хмурится Октавия. — Это — Трес. Вы не понимаете, но… — она облизывает губы, — Сенат охотится за мужчинами, и им пришлось выживать, прятаться… Они научились делить свою форму, создавая отдельный эмбрион, чтобы сбегать в случае угрозы.       — Какой блять Сенат? Какой угрозы?       — Уничтожения.       Леви только открывает рот, чтобы что-то сказать, как вдруг Октавия подносит маленькое розовое тельце к лицу.       — Но ничего, не волнуйтесь. Я его сохраню, — и кладёт эмбрион на язык.       Леви с ужасом смотрит, как маленький хвост втягивается в рот словно макаронина.