Ангелочки

      Удар. И тихий всхлип. Удар. И жалкий стон. Удар. И тихий вскрик.Удар. И жалкий плачь.       Она уже давно не просит о помощи. Уже давно перестала сопротивляться. Матери всё равно, на её слова. Она в этом доме ничего не значит. Но если она будет рыдать сильнее, если покажет слабость, наказание будет дольше, больше и сильнее.       Удар. И тихий всхлип. Удар. И жалкий стон. Удар. И тихий вскрик. Удар. И жалкий плачь.       Кровь стекает по её спине многочисленными струйками. Горячие, обжигающие плоть струи собственной крови. Платье, что и без того плотно прилегало к телу, стало сдавливать ещё сильнее. Куски ткани прилипали к ранам, пропитывались кровью, и жгучей болью давали знать о себе.       Удар. И тихий всхлип. Удар. И жалкий стон. Удар. И тихий вскрик. Удар. И жалкий плачь.       Кассиопея стояла на коленях перед иконами. Но не молилась. Она перестала молиться Господу Богу ещё в раннем детстве, когда только начинались её наказания. Ещё тогда девушка потеряла какую либо веру и надежду. Благодаря матери, что из года в год вдалбливала в девушку розгами «правильные манеры», Кассиопея и вовсе разочаровалась в жизни.       Удар. И тихий всхлип. Удар. И жалкий стон. Удар. И тихий вскрик. Удар. И жалкий плачь.       Сегодня мать била её сильнее. Намного сильнее. На спине не было и единого живого места. Запястья кровоточили. О их «неприкосновенности» мать тоже позаботилась. С губы, и вниз по подбородку, по бледной аристократичной коже стекала кровь. Ещё час тому назад мать дала ей звонкую, сильную пощечину, разбив губу. Она неустанно кровоточит, но уже не так сильно.       Удар. И тихий всхлип. Удар. И жалкий стон. Удар. И тихий вскрик. Удар. И жалкий плачь.       Боль в коленях была такой же невыносимой, как и от кнута. Стоять на кукурузе, казалось, на протяжении вечности, было нелегко. Колени были в грязи, крови, и отзывались невыносимой болью.       Кассиопея не стала спрашивать, за что её снова наказывает мать. Раньше Графиня Иси́да Ло́кус порола дочь раз в месяц, за детские шалости, за провинность в том или ином деле, за непослушание и тому подобное. Последние три месяца Графиня Локус порола дочь каждую неделю. Чем именно Кассиопея провинилась, девушка не понимала, но мать злилась на неё вот уже долгое время. А сегодня и вовсе обезумела от гнева.       «Ярость, злость и гнев — это пороки, насылаемые дьяволом. Негоже Господам Графам опускаться до простолюдин, что порочат свою жизнь днями напролет. Они попадут в ад за грехи свои. Нужно жить по правилам божьим, если хочешь на небесах оказаться»       Мать твердила это постоянно. Не только гнев, но и другие грехи она упоминала в своих нравоучениях. А Кассиопея верила, ибо мать плохого не скажет. Мать на путь истинный её наставляет. Только вот сегодня Исида разозлилась не на шутку. Все наказания, что раньше она чередовала, сегодня решила совместить. Да и причитала всё время, говорила, какая плохая у неё дочь, что осмелилась так опорочить свою мать. А Кассиопея всё не понимала, в чём же дело. Что она сделала не так?       Обычно мать озвучивает причину своей злости. «Неподобающе вела себя на балу». «Нагрубила дорогому, многоуважаемому Герцогу Тимильоному, что соблаговолил пригласить молодую графиню на танец». «Не слушалась своего учителя, что с трепетом относился к учебе своей барышни». И многое многое другое. Последние три месяца Графиня Локус впадала в ярость из-за отсутствия женихов у своей дочери. Молодой Графине, Кассиопеи Локус вот уже шестнадцатый год, а достойную партию девушке голубых кровей сыскать не выходит.       Сколько смотрин проведено было, сколько балов в честь «девушки на выдане» они устраивали, и всё впустую. Уже трое женихов, из знатных, между прочим, семей сватались к молодой Графине, но все в последний момент отказывались от предлагаемой невесты. И непонятно почему. Но Исида знала, во всём виновата несносная дочь! Уж кто, как не она, могла наговорить Герцогам, Маркизам и Графам чего-то другого, пошлого, и непристойного! Исида знала, какой нахалкой может быть дочь! Все ей женихи не нравятся, вот мать и решила участить наказания, дабы всю дурь из дочери выбить. На них же в свете косо смотрят! Дочери уже шестнадцать лет, а она не замужем, не родила, да с родителями в одном имении живёт! Позор семьи!       Только вот девушка ни в чём виновата не была. Не грубила, была учтива, всегда слушала учителей и старших, но злость и ярость матери понять ей было не дано. И вот на этот раз: она всё не понимала, в чём же провинилась? Так сильно матушка ещё не залилась. Так сильно матушка ее не била. Ещё немного, и вовсе не одного живого места на девице не останется.       Графиня Локус что-то кричала о том, какая её дочь ужасная, и как она её опорочила, но что же Кассиопея сделала не так? Увы, девушка не понимала.       — М-м-матушка, — решила наконец задать девица мучающий её вопрос, — матушка, в чём я провинилась? Что сделала не так? Прошу, прости меня, но я не понимаю, чем заслужила такое наказание.       — Не понимаешь? Не понимаешь?! — От вопроса Кассиопеи Исида пришла в ещё большую ярость. Она схватила дочь за черные длинные волосы, и сильного оттянула её голову назад, приблизив её лицо к своему. — Ах ты маленькая куртизанка! Ты что же, думала мать не узнает? А я все думала, в чём же дело. Почему не один достойный претендент твоей руки не желает. А дело вот в чём! Ты опорочена, да ещё и непонятно кем! Как мне теперь добрым людям в глаза смотреть, когда дочь хуже любой продажной девки из таверны? Кто тебя женщиной сделал? Кто оседлал? Или ты, среди крестьянских парней уже завидная девушка, и каждый из них успел побывать в тебе? Али соблазнила кого, али пригрозила кому? Кто это был?! Отвечать, Кассиопея!       — М-м-матушка, право, сжальтесь надо мной… Я не понимаю, о чём вы…       — Ах ты, дрянь поганая! — И звонкая пощёчина заставила замолчать молодую Графиню. — Наш придворный лекарь, многоуважаемый Мелирд МаксФерд мне всё рассказал! Он проводил твой осмотр, и выявил, что ты не девочка уже давно, а женщина! ***       До комнаты молодой Графине помогала добраться служанка, обычная крестьянка, Ли́ция, что уже не первый год служит у семейства Локус. Исида долго избивала дочь, после чего, наконец, её гнев поубавился. Идти девушке было сложно: колени болели, выпрямить их, казалось невозможно. Руки тряслись, кисти сводило от боли. Идти прямо, как подобает молодой Графине из знатного рода Кассиопея не могла, одно лишнее, неуклюжее движение, и раны на спине давали знать о себе новым потоком крови и боли.       — Госпожа, изволите чего-нибудь? — Доведя молодую Графиню до комнаты, спрашивала служанка Лиция, что за долгие годы стала Кассиопее не только верной, но и единственной подругой.       — Скажи Ми́рону и Мо́рриду помочь тебе, — тихо и медленно говорила Графиня. Её глаза были опухшими от слёз, а голос казался безжизненным, словно сила самой преисподней говорила из уст молодой девушки. — Пусть принесут сюда вану, да наполнят её водой, хочу смыть с себя грязь и кровь. Ты же принеси всё необходимое, и свежую ночную рубашку, а после вместе с братьями, уходи.       — Н-но госпожа, вам ведь нужно помочь! К-как же вы сами…? Вам больно ведь, госпожа!       — Я сама со всем справлюсь. — Это было ложью. Всё её тело невыносимо болело. Она едва могла шевелить своими опухшими, израненными, уставшими от боли конечностями. Но видеть сейчас никого не хотела. Да, пусть будет и сложно, но она сама справиться со своими ранами. Не впервой ей этим заниматься, пусть сейчас всё и намного хуже. Нужно было подумать о многом, а заниматься подобным стоит в одиночестве, дабы всякая челядь не мешала мыслительному процессу. «Что же так разозлило матушку? Почему она говорила, что меня опорочили? В чём же дело?» — Ступай.       — Слушаюсь, госпожа, — но далеко уйти служанка не успела. Она резко повернулась к своей госпоже с новым вопросом. — А что сказать Господину Кисси́ну, если он спросит о вас?       — Пусть сразу идёт ко мне, — недолго подумав, ответила девушка. ***       Довольно скоро в покоях молодой Графини стояла ванна, наполненная холодной водой. Кассиопея не любила принимать горячие ванны после наказаний матери. Это делало боль лишь сильнее. Холодные ванны помогали прийти в себя, вернуть своему сознанию здравый взгляд на мир.       Молодая Графиня, еле держась на ногах, стала снимать с себя льняное чёрное платье. Самое простое, что у неё было. Без корсета, рюшек, кружев и лент. Девушка всегда принимала наказания матери именно в подобных платьях, дабы не омрачать кровью другие свои наряды, и не портить их «разрезами» от кнута.       В комнате горел лишь один серебряный канделябр на пять свечей. Он стоял на маленьком столике рядом с ванной. Его света хватало лишь на освещение самой ванны и немного пространства вокруг неё, но молодой Графине и этого было достаточно. Она не хотела зажигать больше свечей. Не хотела, чтобы позор и стыд, что она испытала, ей пришлось отчётливо видеть во время процесса «очищения».       Дверь в покои молодой Графини были слегка приоткрыты. Уходя из комнаты, Лиция плотно закрыла дверь, дабы никакой шум не помешал её госпоже. Но Кассиопея чуть приоткрыла тяжелую дубовую дверь, всего на пару сантиметров. Лишь маленькая щель позволяла Киссину заглянуть внутрь покоев сестры, что были почти полностью погружены во тьму. Близь стены, у занавешенного плотными темными шторами окна он видел худощавое тело сестры. Видел, как она аккуратными движениями убирает длинные, черные волосы со спину себе на грудь, чтобы было удобней избавиться от пропитанного кровью платья. Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине Мне хочется плакать от боли или забыться во сне…       — Где твои крылья которые, так нравились мне…       Киссин ещё немного пробыл у двери, не решаясь зайти. Он видел лишь прекрасный профиль сестры, что пыталась справиться с платьем. Она сама смогла снять его по пояс, оголив при этом окровавленную спину. В этот момент молодой Граф наконец решается зайти в покои, плотно закрыв за собой дверь.       Тихо он проходит в темную, мрачную комнату, подходя вплотную к полуобнажённой Кассиопее. Парень снимает с себя черный шелковый жилет, оставаясь в белой хлопковой рубашке и черных брюках. Он закатывает рукава по локти, и помогает снять платье с прекрасного, пусть и изуродованного тела сестры.       Безмолвно он снял с нее платье, и помог сесть в холодную ванну. Взяв в руки кусок нежной ткани, смочив при этом его в воде, он стал аккуратно промывать девичьи раны, от самых больших, к малым. Он вымыл всю её спину: кровь больше не шла, но были видны её сгустки, тело стало восстанавливаться. Молодой Граф очистил от грязи и крови спину и нежные коленки сестрицы, после чего и её изуродованные запястья.       Глаза Кассиопеи, голубые, яркие как ночное небо, полное звёзд, были опустошены. Ни боли, ни горя, ни сожаления — ничего в них не было. Но в таких же голубых глазах Киссина всё это было. Именно он виноват во всех бедах сестры. Он спровадил от неё старых, похотливых и жестоких женихов, которые просто поимели бы её пару ночей, как какую-то девку, заставили её делать всякие низости в постели, а после рождения первенца и вовсе отдали бы молодую супругу своим друзьям для «развлечений». Он точно знает. Он разговаривал с ними. Они сами всегда во всём признавались.        Киссин не мог позволить такому случиться со своей сестрой. Не мог позволить своей любимой близняшке страдать вдали от дома, в лапах жирных мужиков, что и ноготка его дорогой Кассиопеи не стоят.       Но матери об этом сказать он не мог. Не поняла бы она его! Вот и винит дочь во всём! Из-за него, любящего её дурака Кассиопея и страдает! Только вот, почему так жестоко матушка на этот раз с ней обошлась, молодой Граф понять не может. Следующие смотрины только через неделю, а бал — через две. Что же разгневало Исиду Локус на этот раз?       Столь же аккуратно молодой Граф помог девушке выйти из ванны. Осторожными, трепетно нежными движениями он вытер её мягким полотенцем, а после помог одеться в ночную рубашку. Взяв канделябр, и поставив его на прикроватный столик, Киссин помог молодой Графине усесться на кровати. Девушка скрестила ноги под собой, и опустила голову, боясь смотреть в глаза старшего брата. Он, в свою очередь, расправил синий балдахины, благодаря чему Граф со своей Графиней «спрятались» в своём маленьком, тёмном царстве, где никто их не найдет и не сделает больно.       — Касси, — нежно притронувшись большим пальцем к девичьей щеке, молодой Граф поднимает её прекрасное, но пропитание болью лицо. — Из-за чего маменька злилась на этот раз? В чём моя вина, из-за которой страдаешь ты? Ну же, скажи, не томи. Накажи меня, заставь страдать. Я готов забрать твою боль себе, только скажи, что делать. Я сделаю всё.       Но ответа не было. Киссин видел лишь блеклые, наполненные безразличием и отстранённостью глаза сестры. Где твои крылья, которые нравились мне?       Было больно и страшно видеть сестру в таком свете. Он всегда восхищался ей, её красотой. Её яркими, полными жизни и любви к нему глазами. Её нежной улыбкой, которую она дарила лишь ему в те минуты радости, что они проводили ночами друг с другом. Её красивыми, длинными, черными как сама ночь волосами — такими же черными, как у него самого. Он смотрел на её лицо, и в отражении ярких, голубых глаз всегда видел себя: чистого, как ангела. Такой была и Кассиопея. Ангелом, нетронутым чернотой этого мира. Киссин всегда восхищался её красотой. Её бледной кожей, такой бледной, словно фарфор в маминой коллекции. Её талией, такой стройной и нежной. Её пышной грудью и объемными бёдрами, что дозволено было видеть только ему. Где твои крылья, которые нравились мне?       Он любил сестру, и был счастлив с ней. Но раз горе постигло её — грустит и он. Её глаза больше не сияют, а значит и его очи потеряли свой блеск. Её нежная улыбка больше не красуется на ангельском личике — значит и ему незачем улыбаться. Он хотел понять, что же так вывело маменьку. Хотел сделать приятно сестре, порадовать её. Хотел уменьшить боль и помочь всем, чем сможет.       — Свет очей моих, — вновь обращается молодой Граф к девушке, — моя луна, моя яркая звезда, расскажи, не томи, что случилось?       — Не трогай меня… — Она отводит взгляд, боится смотреть в яркие голубые глаза брата. Боится смотреть в свои глаза. Как ей теперь смотреть на него? — Матушка сказала, что я опорочена. Что я грязная. Негоже тебе меня трогать, иначе грязь и на тебя попадёт.       — Ничего не понял. Какая же ты грязная? Чистая, как ангел! Я знаю, что говорю, сам вымывал тебя. Опорочена, кем опорочена? О чем это ты?       — Матушка сказала, что я «куртизанка». — И одинокая слеза быстро скатилась по холодной, фарфоровой щеке. — Матушка сказала, что я хуже любой продажной девки из таверны. — И вот ещё одна слеза скатилась быстро по другой щеке. — Матушка сказала, что я совратила, пригрозила нашим крестьянам, и меня «оседлали»… как скотину домашнюю… — И вот град слёз пошёл по девичьим щекам. — З-за что же матушка т-так со м-мной? — Она снова начинает заикаться. Как ей теперь уверить брата в своей правоте? Слово матушки в доме закон! — Я правда н-не с кем, н-никогда, я верн-на тебе! Только ты, ты, и никого больше! Верь мне, Син, ты д-должен верить!       — Я верю, верю, любовь моя, — дрожащим голосом молвил молодой Граф, утирая сестре слёзы. Теперь он понял. Он сам во всём виноват. Как впрочем, и всегда. Это он причина всех бед прекрасной Кассиопеи. Он стал виной её страданий. Но как же? Что же делать? Теперь мать стала только злее. Вдруг найдет не принципиального, старого Барона, и отдаст его звезду в чужие лапы! Он не может этого допустить!       Он целует нежные, соленые от слёз губы сестры, и чувствует их жар. Чувствует, как она тянется всем телом к нему, так осторожно, дабы не вызвать боль во всём теле. А он не может отказать ей. Ну как это сделать? Смотря на неё, весь его дух поднимается, встаёт его сила и энергия. Она ведь такая нежная. Ласковая. Любимая. Ни одна девушка не вызывает столько эмоций и желаний у него, как эта, казалось, сама недоступная и далёкая.       Но он отстраняется от жарких губ желанной девушки, и видит пред собой яркие, голубые глаза, снова наполненные жизнью. Она хочет его. Хочет, чтобы он забрал боль и подарил наслаждение. О Боги, как он хочет это сделать! Но не сейчас, нет, сейчас не время.       Он уходит молча, не сказав ни слова. Слышит тихий плач сестры, а после только приглушённый стук своих шагов. Когда-то у нас было время — теперь у нас есть дела       Молодой Граф борется с желанием вернуться в заветную комнату сестрицы, в которой провел больше сотни ночей. Он нужен ей, как никогда! Она сама дала это понять. Но не время. Не сейчас. Доказывать, что сильный жрёт слабых       Молодой Граф идёт на встречу к маменьке. Любимой, но жестокой матушке. Сыночка, первенца, она обожала всей душой. Для него Графиня Локус готова на всё. Ему она не откажет. Раз так, значит пора делать выбор. Идти на отчаянный шаг. Нужно побороть это зло, таившаяся в их доме. Доказывать, что сажа бела       Пора рассказать матери, в чём дело. Пора открыть глаза на их мир. Но как же… Как же это сделать? Маменька наверняка подумает, что это все его любимая Касси сделала. Скажет, что приворожила, совратила его! Он останавливается посреди тёмного коридора, и смотрит сквозь окно на луну, что высоко в небе сейчас словно глядит на него, да открывает правду ему. Мы все потеряли что-то, на этой безумной войне       А что если так? Вдруг его ангел, милая Кассиопея действительно не так чиста, как кажется? Вдруг приворожила его? Соблазнила в тайне от всех. Сманила своими пышными персам и взяла в плен его разум? Но не, такого не может быть! Где твои крылья, которые нравились мне?       Какой же он дурак! Как он мог усомниться в сестре? Она бы никогда не сделала такого! Она самое чистое создание, что он когда-либо видел. Ведь именно он, глупец, подглядывал столь долго за ней! Именно он первый прикоснулся к её сладким губам. Именно он первый признался в своих чистых, искренних чувствах. И снова возобновив шаг, устремился в материнские покои. Где твои крылья, которые нравились мне?       Он сделает, то что должен, или не вправе больше смотреть на любимую! Спасет и себя и её, он дал слово Богу и себе самому! ***       — В чём дело, голубчик? Зачем пожаловал в столь поздний час? — Матушка была рада его приходу. Она улыбалась так по-особенному, как может делать это только мать. И вся его решимость исчезла. Что ему теперь делать? Зачем он пришёл? Чего не жилось ему как раньше? И папеньки, как назло, в имении нет. Уехал, понимаешь ли, к королю на званый ужин, а тут вот что! Жизнь и судьба его детей решается.       — Маменька, не сердитесь на меня. Простите, что беспокою вас в поздний час.       — Ну что ты, что ты милый, тебе я только рада! — Женщина сидела в своем мягком кресле, читая зарубежную книгу. Уж больно маменька русских авторов любила, читала каждый вечер неотрывно по несколько часов! — Рассказывай, голубчик, что беспокоит тебя? Зачем в такой поздний час поднялся с постели?       — Жениться хочу, маменька.       — Ах, милый, какая чудесная новость! Давно пора, давно! — Исида поднялась со своего кресла, и быстро подошла к сыну, хватая его за руки. — А ты всё не хотел, но вот, пришел и твой час! Ты не волнуйся, уж я то подберу тебе достойную жёнушку, есть у меня, у подруги, графини одной, дочка красавица! Обомлеешь при виден её! А формы, а губы, а глазки какие! Тебя достойна, уж поверь мне!       — Нет, нет, не нужно, — отмахивался молодой Граф. Какие формы? Какие губы? Какие глазки? Есть только одна особа, чьей красотой он может восхищаться. Сколько девушек он видел на балах. Сколько из них оголяли свои ножки и бюст при встрече в темных комнатах, наедине с ним! Но не одной он не поддался. Только одну любит, и будет любить всегда.       — Как? Неужто приглянулся кто? — И мать просияла с новой силой. — Поэтому не спишь? Поэтому жениться хочешь? Влюбился, мальчик мой. Какое счастье!       — Маменька… Я как лучше хочу. Выдай Кассиопею за меня. Я знаю, что опорочена она, знаю, что жениха ей сложно найти, но люблю я её! Люблю всем сердцем! Приму её любой, ведь сам опорочил её, причём уже давно! Прости, прости что не сказал, что вышло так у нас. Но полюбил её я, полюбил! И лучше партии, чем я, ей не сыскать. И мне другая не нужна. Подумай, маменька, и кровь детей наших будет чиста! Ну, маменька, что скажешь? ***       Молодая Графиня пребывала в полудрёме, когда почувствовала близь себя чьё-то присутствие. После безмолвного ухода брата, девушка и не знала, что делать. Тревоги и хлопоты, что навалились на неё сегодня были слишком утомительны. Сладкий сон так и манил в свои тёплые, нежные объятья. Но беспокойство, что Киссин что-нибудь да натворит, не давало девушке полностью погрузиться в беспамятство сладкого сна.       Она не слышала, как некто вошёл в её комнату. Не слышала и того, как кто-то взбирается на кровать. Молодая Графиня лишь интуитивно ощущала чьё-то постороннее присутствие. Но страха не было. Она, словно под толщей воды, где-то на глубине, вдали от всего, отдалённо чувствует, видит и слышит то, что происходит за «гранью».       Спина её ужасно болела, спать на ней было невозможно. Удобно устроившись посреди обширной кровати, лёжа на животе, молодая Графиня утопала в мягкий белых подушках. Её тело слилось воедино с шелковыми простынями и одеялами: она потерялось в этом «снегу». Казалось, и за сто лет ты тело не сыщешь во мраке, средь белого шёлка, но вот, кто-то да и сыскал.       Вот, чувствует Кассиопея, что что-то проникло под одеяло. Что-то до жути страшное уже близко, рядом с ней. Недолго это нечто искало её хрупкое тельце. Чьи-то большие, нежные руки ласкали её израненные стопы, а после медленными, плавными движениями добрались до её щиколоток. Ей, молодой графине, эти прикосновения казались нежным ласканием, будто её хотели утешить. Кто это был, зачем это делал, её не интересовало. Она итак это знала. Это был добрый дух, ангел, посланный ей на помощь с небес.       Нежный поцелуй некто оставил на одной из лодыжек, а после, своим влажным языком скользил вдоль нежной девичьей голени, рукой лаская вторую. Нежные поцелуи появлялись и у колена, а после чьи-то большие руки двинулись вдоль бедра к тазу. Мокрая дорожка от языка поднималась всё дальше. Дальше, пока не дошла до внутренней стороны бедра.       Некто вдруг опомнился, и на время прекратил свои ласки, от которых молодой Графине становилось так тепло и приятно. Она чувствовала, как задирают её ночную рубашку чуть выше живота, а после, всё те же нежные, но большие и сильные руки раздвигают её ноги, лёгкими, слегка — дабы не навредить — давящими движениями. Она поддается сквозь полудрём так легко, будто жаждала этого. Так и было. Наконец её волнения ушли на второй план, и тело стало расслабляться. Боль постепенно уходила.       И вот, мокрый язычок снова вернулся к телу! И вновь по внутренней стороне бедра, и выше выше, выше… Так высоко, что дошёл до чувствительной зоны. При соприкосновении языка с этой уязвимой её частью, Графиня слегка вздрогнула, но не надолго! Она быстро пришла в себя, и вернулась в прежнее состояние, слегка опускаясь, дабы быть ближе к этому шаловливому языку.        При каждом новом движении языка девушка слегка вздрагивала. Дышать ей становилось тяжелее, сильные большие руки сжимали её бёдра. Внизу всё вдруг стало так мокро и тепло, словно она только вышла из ванны. Что за приятные ощущения. Графиня уже не спала, но открывать глаза не хотела. Лишь ещё чуточку ниже спустилась к столь приятному язычку.       Но вот, этот некто отпрянул. И вдруг нежное одеяло двинулась куда-то вверх. Молодая графиня чувствовала, как кто-то большой и тяжёлый садиться на её хрупкие бедра. Одна рука начинает ласкать левое бедро, поднимаясь к животу, а после и к придавленной кроватью груди. Вторая же рука стала медленно поглаживать её, не без того, чувствительную зону.       Её лоно снова вздрогнуло и сжалось, когда чей-то палец вошёл внутрь него. И вдруг с губ молодой графини издается тихий, едва слышимый стон наслаждения. Этого, казалось, для неведомого было достаточно, чтобы заменить палец на нечто большее, что принесёт его госпоже больше удовольствия. И действительно, стоило ему медленно и плавно войти в нее, как послышался новый, более слышимый стон.       Некто удобнее уселся сверху на ней, и медленными движениями двигался взад вперёд, руками массируя её грудь. А Графине всё мало, и она поджимается ближе и ближе, пока и вовсе сама не начинает тереться о бедра дорого неведомого, что любезно решил её приласкать. Она держится руками о подушку, а задом всё трётся и трётся, пока и вовсе не поднимает его. И снова оказываясь на коленях, она хочет большего. Даже сквозь боль, она жаждет этого наслаждения. Некто действует более грубо, и двигается сильнее, жёстче и быстрее.       В голове молодой Графини проскакивает беглая мысль, что, она должно быть, сейчас выглядит как собака, которая жаждет удовлетворения. И впрямь, их поза была точно «собачьей». Но девушку это не смущало, главное — ей было приятно. И вот, она вдруг ослабла, и её вновь отпустило на кровать. Видимо это всё, и её удовольствию пришёл конец?       О нет, она ошибалась. Киссин наконец развернул её лицом к себе, и свой член засунул ей в рот. Они всегда заканчивали этим. Она стала медленно ласкать его языком, двигать ртом взад вперёд, пока молодой граф резко не схватил её голову и сильно прижал её к телу. Он кончил ей в рот, после чего, стал посасывать нежную, пышную, девичью грудь.       — Я уж было подумала, что больше ты не придёшь… — тихо произнесла девушка, снимая с себя лишь мешающую ночную рубашку.       Молодой Граф поудобнее устроился на кровати, и сверху над ним нависала пышная сестринская грудь, которую он с любовью посасывал, снова входя в лоно сестры.       Толчок. И нежный стон. Толчок. И лёгкое вздрагивание. Они долго не могли «отлипнуть» друг от друга, пока, наконец, не пали без сил в объятия нежного шёлка.       — Касси, я всё решил, — с довольным видом, смотря на чёрную, лежащую у него на груди макушку, молвил молодой Граф. — Маменька больше не накажет тебя. И свататься никто не придёт. Я ей всё рассказал, и она меня поняла. Она пообещала, ты будешь моей! Теперь нам не нужно скрываться и боятся. Мы женимся, и всё будет как в сказке!       — Син, я поверить не могу, что это действительно так! Даже не знаю, что мне сказать… Я не спрашиваю, сколько у тебя денег Не спрашиваю, сколько мужей       Вдруг, посреди ночи, стало трудно дышать. Едкий черный дым окутал всю комнату. Стало так жарко, будто сам Ад поднялся на Землю. Ни молодая Графиня, ни молодой Граф не могли понять, что не так, но было ясно одно — нужно бежать. Они пытались выбраться из комнаты, но всё было впустую, дверь была плотно заперта. Я вижу, ты боишься открытых окон И верхних этажей       На окнах стояли решетки, дверь заперта. Близнецы Локус кричали из-за всех сил, стараясь позвать хоть кого-то на помощь, пока красные языки пламени не добрались и до тяжёлой дубовой двери. И если завтра начнётся пожар, и всё здание будет в огне       — Син! Что же нам делать? — На молодую Графиню напало отчаяние. Она задыхалась. Находилась в ловушке. Огонь медленно стал проникать в комнату. Времени у близнецов всё меньше.       Киссин взял сестру за руки, и вместе с ней сел на кровать, скрытую под балдахином. Он держал её в своих объятьях, поглаживая черные волосы. Он слышал безудержный плач любимой, но что делать не знал. Лишь успокаивал её тихим шёпотом ложных слов «Все будет хорошо». Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне Где твои крылья, которые нравились мне?       А графиня Локус тем временем находилась за пределами своего поместья, на вершине холма, наблюдая, как труд её жизни потихоньку сгорает дотла. Всё, что они с Иклилом Локусом нажили непосильным трудом за многие годы — всё сгорает.       Исида даже не плакала. Не одна слеза не посмела скатиться с её щеки. Ей было тяжело от мысли, что всему пришёл конец, и она самолично уничтожила их дом и детей, но выхода не было. Она позволила случиться тому, что не должно было случиться. Это было омерзительно. Это был грех, который пал на её хрупкие, слабые плечи, но который она нести обязана. Её детей ждала преисподняя за то, что они сделали, и единственный способ — это очиститься в святом огне. Только так у них есть маленький шанс на то, что Бог простит их за грехи.       — Госпожа, — тихо спрашивает Латеция, служанка Исиды, — что же нам теперь делать? Куда идти? Что же скажет господин Локус, когда узнает о смерти детей и сгоревшем поместье!       — Я сама обо всём расскажу. Иклил поймёт меня. Он, как и я, будет молиться о душах наших детей. А теперь нам пора. — Женщина медленно залезает в повозку, набитую некоторыми, наиболее ценными вещами и немногим пропитанием. — Отправимся на встречу моему супругу, и уже вместе поселимся в другом поместье. Оно конечно меньше, но это ничего.       — Ох госпожа, как жаль ваших ангелочков! Такие юные, невинные. Даже толком не поживши, а погибли в пожаре! Где твои крылья, которые нравились мне?       — Да, мои ангелочки.