ЭПИЛОГ. GREM

Одна душа на двоих, вот что значит minundhanem. Общий взгляд на мир, похожие привычки, а порой — даже некоторые внешние черты. Но никуда не деваются и существенные различия. Например, когда боль становится невыносимой, Константин теряет дар речи, а Аврора начинает бредить на тир-фрадийском языке. — Grem... — стонет она. — Кровь… Gremdob… В любой другой момент тетушка Слан придралась бы к произношению. Сейчас она молча протирает лицо Авроры вымоченным в пахучем отваре полотенцем: нужно привести ее в чувства, пока тело помнит, что должно вытолкнуть ребенка. Константин сглатывает слюну, царапая горло. Он думал, во второй раз будет проще — Катасах так говорил. Даже великие лекари ошибаются. Но кто не ошибается? Главное, Катасах здесь и умеет принимать такие роды, а значит, все обязательно будет хорошо. Правда, En on míl frichtimen? Мы же договорились. Святилище тысячеликого бога ограждает их от мира мшистыми стенами. Мудрецы ищут здесь покоя, но не уединения: дух острова так силен, что его можно коснуться, а воля — непререкаема, абсолютна. Аврора приходит в себя, сжимает руки Константина — он держит ее, чтобы она не ломала ногти о дерево и камень. Ее стон, тихий и потому страшный, переходит в натужный крик, возносится к алому небу и надолго — быть может, навеки — врезается в память. — Молодец, — говорит Катасах, — еще. Золотые волосы Авроры блестят от пота. Хватка у нее крепкая — в прямом и переносном смысле, — как у какой-нибудь ученой предпринимательницы. Константин, будто верный телемский подданный, истово молится Озаренному про себя. Думает: мы — супруги, одна душа, оба знаем ей цену, потому что в Содружестве все покупается и продается; а за время, проведенное на Тир-Фради, поняли, что остров мало чем отличается от континента. Жизнь — дорогое удовольствие. Один твой день стоит не меньше капли твоей же крови. Проклятье, этот ужасный влажный звук!.. Еще мгновение, и Константин больше не может удержать руки Авроры — прерывисто дыша, она протягивает их к новорожденному ребенку. Краска, которой покрыто лицо тетушки Слан, облупляется в уголке ее рта. — Девочка, — с гордостью объявляет старуха. — Nod fradi!.. Я знала! Здоровая?.. — Еще бы. Вот, сама посмотри. Константин тоже смотрит, но видит лишь размытое красно-синее пятно; на глазах, в свое время почти ослепших из-за болезни, наворачиваются слезы. Утирая их, он касается зеленой отметины, появившейся после рождения первенца. Теперь в стенах святилища прорезается звонкий голосок маленькой княжны. Когда-то Константин мечтал о дочери — думал, как замечательно просто любить дитя, от которого не требуется слишком многого. Пережив вместе с Авророй две ее беременности, он понимает, каким же был дураком. Грызня с требовательным батюшкой — легкая прогулка в сравнении с родами, а женщины, выдержав такое, идут на это вновь и вновь! Пока Аврора с тетушкой увлечены обтираниями, Катасах стряхивает в таз подкрашенные кровью капли. Сквозь плач ребенка Константин слышит усталое: — Когда будешь готов. Он уже делал так однажды. Но все еще не имеет понятия, как к этому подготовиться. Самое трудное — вынести взгляд Авроры: растерянный и в то же время прямой, полный решимости и неизбывной тоски. Константин должен взять кинжал с обсидиановым лезвием и своими руками перерезать пуповину. Потом один из тысяч корней говорящего дерева вылезет из-под земли, чтобы сплестись с культей. Связь будет установлена. Константин вновь испытает неописуемое чувство, словно снесенный невидимой волной. И пока cremdob, черная кровь, будет очищаться прямо во вздувшихся венах, за младенцем, плотью от плоти глупого renaigse, придет хранитель. Он уже рычит поблизости, огромный и кошмарно нетерпеливый. Тысячеликое дерево молчит — все давно сказано. Константин и Аврора скрепили договор кровью: остров получает детей, сколько бы их ни родилось, забирает в свои неистовые хранители, а взамен господин наместник не умирает от малихора. «Men é dad! Men é dad!», повторяла тетушка Слан в прошлый раз. Men se dad, говорит теперь Катасах, обращаясь к поднявшему загривок чудовищу. «Прими ее, как свое дитя». Коротко взревев, nadaíg протягивает когтистую лапу и человеческим жестом поворачивает ее ладонью вверх. Навтам отдавали детей и за меньшее, думает Константин в этот момент. А потом: жаль, что Курт меня не застрелил. Аврора провожает взглядом тень, исчезающую в ветвях говорящего дерева, и снова берет Константина за руку: пора. Он относит жену к запряженной андригом телеге, которая увезет их прочь из древнего святилища, в Новую Серену, домой, но сам не может вырваться из плена собственных мыслей. Что сказала бы госпожа Лаш о лице его светлости, изуродованном следами малихора? Могла бы она тут помочь? Уже не проверить. Малихор убил госпожу Лаш. Знай эта шарлатанка, что существует способ спастись, даже она не обменяла бы жизнь дочери на свою. Авроры тогда не было в городе, и Лотти Лаш рыдала на плече у Константина, стеная, что больная мать от нее заперлась. Не заразила бы меня, думал он, решительно отказывая Лотти в близости. Что эта девушка в нем нашла? Что в нем нашла Аврора? Наверное, целовать его теперь, в вечно потрескавшиеся губы, то еще удовольствие, но она не жалуется. Никогда и ни на что. Несколько дней, пока заживают раны и из груди уходит молоко, предстоит прятаться в резиденции рядом с дворцом наместника — неудобно, придется слушать храп тетушки Слан, доносящийся из смежной спальни, посылать слугу за припасами из больших погребов. Все, лишь бы Аврору и Константина не видели скорбящими, разбитыми, измотанными последними неделями. Она вдруг спрашивает: — У тебя не осталось вина? — Ни капли, — вполголоса признается Константин. Тетушка Слан оборачивается на козлах, осуждающе качая головой. Потом это пройдет, но сейчас она злится. Так даже лучше. Должен же злиться кто-нибудь. Подумать только: когда-то его возбуждала вероятность быть пойманным, застуканным в момент полнейшей откровенности. Но все изменилось. Константин всерьез опасается тех немногих, кто посвящен в детали чудесного исцеления. Побаивается своей жены. Телегу жутко трясет. Приличные дороги в такие места не проложишь — потому они и священны, что их трудно найти. В какой-то удаленной островной пещере нашлись свидетельства последних дней жизни святого Матеуса, и прогрессивные телемские исследователи доказали: напоследок пророк признал En on míl frichtimen одним из проявлений Озаренного. В результате Аврора, поначалу весьма воодушевленная открытием, лишилась компании своего духовного отца; епископ Петрус пишет с континента, что церковный раскол — так в Телеме называют гражданскую войну — даже не близится к завершению. Константин не сомневается, что старик скоро добудет себе сан предстоятеля, в то время как Аврора… Ах, лучше бы он остался здесь. Новая Серена — все, ради чего есть смысл жить. Во дворце полно забот: ежедневный разбор прошений, обмен угрозами и любезностями, решение созревающих, как дикие ягоды, проблем. Аврора встает раньше самой трудолюбивой прислуги, а Константин работает допоздна. Они дополняют, сменяют друг друга: золото и свет, ночь и серебро. Но серебро Константина — потертое, тусклое, как предутренние звезды. Одно радует: в своем отражении он больше не видит лицо отца. Лишь через год после свадьбы господин наместник получил с континента ответ на уведомление о ней. «Наконец-то», — вот и все, что написал князь д’Орсей. Самое дорогое слово в человеческой истории — в том смысле, сколько потрачено на его пересылку. Обучить бы для этих целей голубей или воронов. Изловить вон того, что кружит над высокой травой, и поставить на службу экономии. Серый в яблоках мерин, чей-то подарок, вдруг взбрыкивает, возомнив себя жеребцом. Константин аккуратно придерживает притороченное к седлу ружье. Потом, подумав, спешивается и берет его в руки. — Постойте, тетя Слан, — просит Аврора, — кажется, там, в поле, кто-то есть. Она тоже заметила, разумеется. Неужели они теперь видят одинаково хорошо? В поле — рыжий лис. Красные, как ядовитые плоды, глаза; на зубах паутина кровавой пены. Константин хочет вина. Бутылку залпом. Вытирать алые капли вместо проклятых слез. Слезы мешают целиться. Ворон летает не низко, не высоко, с аристократическим терпением дожидаясь, пока добыча сама скончается от бешенства. Константин мысленно извиняется: при всем уважении, вынужден вмешаться в ваш коварный план. По привычке прищуренный взгляд под ноги — что за прелестный дикий голубой цветок! Шаг в сторону, чтобы встать на колено и не помять бутон. Выйдешь за меня замуж, Аврора? А теперь? Выстрел. Константин убивает уже умирающего зверя. Вешает ружье на плечо, срывает цветок. Разочарованный ворон каркает, как старый наемник, а в облаках Константину мерещится лицо брата. Каково это, Лоран, получить пулю в сердце? Пусть крошечное, оно у тебя точно было. Тонкий стебель щекочет пальцы. В уголках голубых глаз Авроры собираются морщинки. — Так сладко пахнет. — Она гладит лепестки, нежные, будто кожа младенца. — Спасибо. Константин коротко оборачивается через плечо. Мертвый бешеный лис лежит там, где многоликий бог острова его оставил. — Надо сжечь тушу. Ты не могла бы?.. — Я сделаю, — гавкает тетушка Слан. — Она только что родила. Аврора возражает: — Все хорошо. Я могу. Глаза княгини д’Орсей горят, когда она превращается в островную ведьму. В мыслях Константин часто называет жену княгиней. Потому что Авроре идет, а еще эдак можно забыть о существовании матери. Ее план — сделать Константина князем — провалился. Он никогда не вернется на континент. Никогда не займет место в совете Содружества. Не продолжит род. Может, оно и к лучшему. Кто-то же должен разорвать этот порочный круг. Но в центре круга — Аврора, ее боль, ее разбившиеся мечты. Сперва сын, теперь дочь. Связь мужчины и женщины чревата при любых предосторожностях. А как только ребенок зачат — он привязан к острову, и изгнать плод, избавившись от дальнейших страданий, значит нарушить высеченный в камне договор. Константин больше не боится смерти. Но его город должен жить. Новая Серена — их с Авророй единственное дитя. Пусть Содружество, силами doneigada победившее малихор, продолжает вариться в собственном ядовитом соку, пусть шлет новых наместников, чтоб те сменяли друг друга. Дело последних д’Орсеев — оставить город способным свергнуть плохого правителя, поддержать хорошего и отличить одного от другого. В посольской резиденции холодно, как в пещере: окна не закрывали несколько дней. Городской воздух полнится слухами об очередном недомогании их светлостей. Альфра, семейный врач наместника, сочиняет болезни на ходу, да так детально, что можно заносить в справочник. Во дворце все равно знают, что Аврора была беременна. Ждут, каким в этот раз окажется исход. Полевой цветок увядает через пару дней. Аврора понемногу встает с постели. Когда хранитель забрал их первого ребенка, Константин думал со временем предложить другой выход — тот, к которому прибегла Ливи де Сарде, приемная матушка Авроры. Но не успел господин княжич наскрести в себе смелости, его княгиня заговорила об этом первой — то есть о том, почему не станет воспитывать чужое дитя. Придется врать ему и учить его врать другим, а лжи в жизни их светлостей было и есть предостаточно. Разрывая порочный круг — разрывай его, не затягивай. Аврора не хочет детям своей судьбы. Константину остается уважать это решение и, насколько возможно, беречь жену от тревог. Стражник, которого он велел ставить подальше от супружеской спальни, потому что все время сослепу принимал за покойного Курта, отдает честь на ступенях большого дворца. Константин теперь видит все шрамы на обветренном лице парня. Вот таких, молодых, но уже закаленных в боях людей его светлость набрал в свою новую гвардию. Этот стражник — наполовину островитянин, верный лично Авроре и Константину: они содержат в хикметской лечебнице его тяжелобольную мать. Кое-что господин наместник усвоил на печальном примере Курта: предают все и всех. Что можно с этим сделать? Назначить слишком высокую цену за предательство. — Вольно, боец, — говорит Константин, пропуская вперед Аврору с двумя гвардейцами. — Как обстановка? — Все спокойно, ваша светлость, — отвечает стражник, и голос его дрожит. — Ваша светлость… соболезную. Константин молча кивает. Пусть его дети живы, он будет скорбеть по ним до конца своих дней. На пейзаже в передней до ужаса много деталей — это место на юге острова, но Константин там не был. Им с Авророй никак не собраться в обычное путешествие. Остается завидовать тем, кто постоянно в разъездах, и звать к себе на ужины, чтобы быть в курсе дел. — Госпожа д’Орсей! — приветствует запыхавшаяся Альфра. — Как вы себя чувствуете? — Госпожа д’Арси. — Улыбнувшись, Аврора берет ее под руку. — Благодарю. Паршиво. Натуралистка смущается и сочувственно вздыхает. Ей вроде бы удобно быть женой моряка: пока он в плавании, у нее есть время работать. Это счастливый брак, думает Константин, потому что в нем оба счастливы. А его брак — несчастный? Слишком сложный вопрос. Одно ясно: любви не всегда достаточно. Старый де Курсийон сползает по главной лестнице, обнимает Аврору за плечи, шепотом что-то говорит. Потом она оборачивается, ловит взгляд Константина. Отдыхай, дорогая, я скоро подойду. Ладонь учителя потная и тяжелая. — Что ж, докладывайте, — велит ему Константин. — Хикмет снова просит людей, усилить свои заставы. Предстоятельница прислала несколько книг… — А здесь? Неужто мертвая тишина? — Все в порядке, но… слух о вашем с Авророй… выздоровлении… вызвал во дворце некоторое… оживление. Значит, их обсуждали на каждом углу. И, судя по лицу старика, в весьма нелестном ключе. — Что именно вы слышали? — Учитель жует губы. — Бросьте, де Курсийон. Я не рухну в обморок. — Не стоит вам сейчас об этом беспокоиться. — Это уж мне решать. Итак, двое здешних служащих предполагали, что после второй неудачи капризный господин наместник возьмет себе новую жену, и заранее радовались перемене власти. Благодаря отцу он привык к оскорблениям своей особы, но Аврора — «требовательная гадина»? Это уже чересчур. Мелкие клерки часто думают, что незаменимы, видят себя самыми важными винтиками в отлаженном механизме. Константин перешагивает порог кабинета, зная о них абсолютно все: поощрения и взыскания, имена жен, клички домашних питомцев. Рабочий день подходит к концу. Из двоих тот, что пониже, первым замечает вошедших; де Курсийон здоровается, а Константин говорит: — Нет-нет, что вы, сидите, я всего на минуту. Еще устать успеете по пути домой. Прямая осанка служащего, польщенного визитом наместника, снова слегка кривеет. — Мой дом в двух шагах от дворца, ваша светлость, — еще гордо, но уже настороженно отвечает клерк. — О, в самом деле? Континент так сместился? Де Курсийон, достаньте мне новую карту мира! Второй клерк понимает, в чем дело и куда все идет. Первый переминается с ноги на ногу, складывает маленькие руки. — Я прибыл на Тир-Фради в один день с вашей светлостью и давно почитаю этот остров домом. Будь милосерден, завещает святой Матеус. En on míl frichtimen учит: раненого — добей. — Вы гостите в моем дворце. И, как я понимаю, уже задержались. — Если я допустил ошибку, пусть на нее укажут. Все бумаги здесь, сами проверьте, ваша светлость. Нельзя ведь просто так… — Не стану утруждаться. — Константин пожимает плечами. — Только пообещаю вашему коллеге двойное жалование, и он найдет мне стопку бумаг с вашими ошибками. Тщательнее выбирайте друзей и темы для досужих разговоров. Потом де Курсийон замечает: — Что-то в вас изменилось. Вены на вашем виске… — Позеленели? — Константин трогает лицо. — Все может быть. Я давно не смотрелся в зеркало. Дети выросли бы похожими на него? Кто знает. Они точно вырастут выше обычных людей. А в глазах — может быть, даже голубых, светлых, как у Авроры, — будут зиять звериные длинные зрачки. Она дремлет в кресле в спальне, прижимает к груди компресс; Константин укрывает ей ноги пледом. Когда поднимает взгляд, Аврора уже не спит — осторожно касается пальцем новой зеленой отметины. — Легчает? — с робкой надеждой спрашивает Константин. — Нет. Пока могу накормить целый клан детей. — Аврора кивает в сторону двери. — Что там такое? — Неважно. Ничего смертельного. — Опять пересуды? Госпожа Виселица пожирает младенцев? Иногда ее так зовут после всех этих казней — она сохранила мир, уравняв весы трупами. Общественное мнение бывает жестоко к тем, кто способен размазать человека по брусчатке. — Недовольные будут всегда, — говорит Константин — ему ли не знать. — Тех, кто любит тебя, гораздо больше. — Никто не любит дипломатов в достаточной мере. Это и означает профессиональную пригодность. Ему жутко такое слышать. Он берет жену за руку, прижимает к своей груди. — Я тебя люблю. Выше всякой меры. Возможно, это делает Аврору несчастной женщиной, но уж точно не делает негодным дипломатом. — Я знаю. Извини. Мне просто очень больно. — Она долго молчит, и на это нечего ответить. А потом вдруг говорит вполголоса: — Я дала им имена. Им обоим. Знаю, что не следовало… — Я тоже дал, — ошеломленно произносит Константин. — Постой… А какие?.. — Лоран… — …и Ливи. Мертвецы. Его ужасный любимый брат и ее приемная любящая мать. — Мы с тобой идиоты, — говорит Аврора. — Почему? Она снова молчит, улыбаясь задумчиво, как на своем портрете. Константин вздыхает: действительно, что тут скажешь? — и замечает пустой винный бокал на столе. — Лотти одобрила бы, — продолжает Аврора. — Все-таки это очень выгодная сделка. Дети будут беречь вверенную нашей семье землю, на которой родятся сотни других детей. И, к тому же, вдали от общества они станут счастливее нас. Куда ты смотришь? Он подходит к стене, чуть-чуть сдвигает раму аль-садского портрета. Конверт слегка пожелтел, на печати немного пыли. — Это твое письмо из университета. Я боялся… — Ты до сих пор не вскрыл его? Очень зря. Они улыбаются друг другу, усталые, как тогда, после долгой разлуки. Константин ломает печать и садится напротив Авроры. Луч заката подкрашивает старые чернила. Бояться больше нечего. Все уже позади. — Красивый почерк. — Константин сглатывает слюну. — Здесь сказано, что ты меня прощаешь. Аврора прикрывает глаза. Он кладет голову ей на колени. Нежные пальцы медленно перебирают его волосы. За стеной, в кабинете, негромко бьют часы. — Ой, — произносит Аврора, — Константин… Похоже, у тебя растет ветка.