***

Сколько я себя помню, мы всегда были вместе. Мама показывает фотографию с двумя пухлыми малышами на ковре и смеется, а потом — вытирает потихоньку слезы. Это было еще на Земле. До того, как отец вернулся, до того, как он погиб. Смутное воспоминание о детской площадке в осеннем парке — это мы. И перепачканные в муке дети на залитой солнцем кухне — это тоже мы. Кусочки жизни, которые навсегда останутся в памяти и в сердце. Траурные ленты в моих волосах и черные браслеты поверх белой рубашки твоей школьной формы. Мой отец упокоился на новой планете, твои родители на долгие годы стали заложниками Исхода. Мы как будто остались вчетвером — ты с братом, я с мамой. Теодор жутко ревновал, но он учился на два класса старше, а мы — каждый день — были вместе. Сначала на Земле, а потом на Тау. В школе и дома, везде, кроме додзе. Всегда, до самого жаркого лета в наши с тобой семнадцать. *** Волна светлых как лен волос скатилась по спине до пояса синих хакама. Несколько секунд свободы, и ловкие пальцы перехватили их едва заметной резинкой — с распущенными в додзе нельзя, пускай Анна София сегодня — просто зритель. На татами двое мужчин Можно принять их за близнецов, но внешность обманчива. Сложно найти двух настолько разных людей. Даже сейчас, в вихре движения, Анна София отчетливо видит — Теодор более резкий и решительный, Уинстон — плавный и осторожный, но лишь потому, что куда лучше других знает о собственной силе. Их бой — причудливый танец. Поклон. Теперь обладатели черных поясов должны провести небольшой урок для младшей группы. Уинстон неосторожно машет рукой, Анна София отвечает — и внезапно вокруг нее собирается стайка девчушек лет шести-семи. — Поможешь нам? — смеется Тед. — Давай! — Это же не мое… Так и быть. Она отрабатывает простые ката с девочками, затем следит, чтобы мальчишки не увлекались болевыми приемами. Это не любимое кендо, но как отказать? — А вы встречаетесь? — любопытные маленькие существа высовываются из девичьей раздевалки, когда Анна София, наконец, пытается уйти домой. — Да! — лучезарно улыбается Уинстон и возмутительно подмигивает собственному фан-клубу. *** Мы встречаемся уже двадцать лет. Очень хочется так отвечать, но я держусь. Мы вместе всю жизнь. Все наши двадцать три. Сколько лет из них я считал тебя сестрой, как о нас часто говорили? Да пожалуй, нисколько. Это для Теда ты всегда была младшей сестренкой, а я точно знал — мы будем вместе, но иначе. Это не помешало нам три года бегать друг от друга, когда мы выросли. Нам было почти двадцать, когда мы оба решились признать, что не сможем и дальше оставаться «почти родственниками» и готовы стать теми, кем должны быть. Парой. Влюбленными. Любовниками. И дальше, должно же что-то быть дальше? Ты говоришь, и так хорошо, но это мы еще увидим. *** — Вылезай! — Анна София заглядывает за стекло душевой. — Иди сюда, — Уинстон ловит ее руку и затягивает внутрь. — На работе проблемы? — Откуда ты знаешь? Анна София сердито смотрит, как капли воды ударяются о темно-синюю плитку. Иногда он слишком проницателен. Она, может быть, и рассказывать вовсе не хотела. — На тренировке ты расслабилась, а уже в автобусе снова о чем-то неприятном думала. — Ну тебя! — Давай тебе спину намылю. Не сердись. Так и быть. Анна София соглашается и чувствует, как напряжение само уходит из шеи и плеч от воздушных прикосновений пены, теплых струй воды и его чутких пальцев. Пока вдруг… Одно его незаметное движение. Вода, падающая из большой лейки на потолке, становится ледяной. Всего на пару секунд. Возмущение готово вырваться изо рта, но горячие руки касаются груди, а губы — шеи, и Анна София лишь вздыхает. Подлец! — Вин… — она хочет сказать что-то укоризненное, но не может, потому что Уинстон разворачивает ее лицом к себе, укутывает в теплое полотенце, обводит пальцем ее губы. — Тссс! — в зеленых глазах пляшут адски соблазнительные бесенята. Сколько раз она смотрела в эти глаза? Сотни и тысячи. У него горячие ладони всегда, но сейчас — особенно. Могут расплавить тебя, как пламя заставляет таять лед. Его губы собирают капельки воды с плеч. Пушистое полотенце ложится на грудь, и через плотную ткань пальцы все равно обжигают кожу. Или так лишь кажется. Анна София чувствует, что голова сама собой запрокидывается, и, прежде чем закрыть глаза и встретить поцелуй, видит всполохи огненных волос. *** Мы с тобой оба — дети, не получившие фамилию отца. Дед называет меня «Аня Стоцкая», но документы считают иначе. Твоему брату достались янтарь в глазах и почти теплое Теодор Боннер, а тебе — холодноватое, как твой взгляд, Уинстон Роулз. И только по-прежнему огненно-рыжие, как и в детстве, пряди выдают пылающий в тебе огонь. Пламя Вселенной. Пламя, что может и согреть, и испепелить. *** В спальне тепло или жарко? Уинстон приоткрывает окно. Запах летнего вечера — моря и разогретой зелени — врывается в комнату, окутывая его и прильнувшую к спине Софи. Она снова думает о какой-то чепухе, это ясно просто по тому, как напрягаются мышцы. — Может быть, расскажешь? — Да ну его, — мотнула головой и снова прижалась. — Как ты так легко переключаешься? — Годы тренировок. Это он зря сказал. Расслабился — получи. Анна София удерживает руку в захвате. Опасная женщина. Так дело не пойдет. — Помилуй, — шепчет он в признание своего поражения. — Ах ты! Обманный маневр удался. Полотенце — последний барьер между обнаженными телами — падает к ногам. Попалась. Делает вид, что злится, но это просто игра, потому что еще мгновение — и в глазах цвета грозовой тучи сверкает молния. Поцелуй ведет их по грани сумасшествия, однако время переступить ее пока не пришло. Уинстон отстраняется. Смотрит на приоткрытые губы, на рассыпанные по плечам чуть влажные волосы. От ветерка из окна кожа покрывается мурашками. Уинстон проводит ладонями по плечам Софи — его прикосновения достаточно, чтобы согреть. Склоняется к ее шее и ниже, скользит губами от уха к ямочке между ключиц. Чувствует, как ее пальцы цепляются за волосы, вторая рука спускается по спине. Вдруг Софи снова напрягается. — Нас с улицы не видно? — показывает на открытое окно. — Пусть завидуют. Еще хочется думать о работе? Уинстон обнимает Софи сзади и подводит ее же ладони к ее груди. — Черт! — она хочет возмутиться, но поддается желанию и покорно сжимает соски пальцами. — Тссс… В этот раз она ловит его палец ртом. Слишком горячо. Уинстон ухмыляется. «Продолжай, — шепчет он Софи в ухо, — не отвлекайся…», а сам тянется к ящику комода и достает небольшой пузырек. *** Это случилось на вечеринке в конце августа. Все праздновали юбилей Исхода. На тебе было платье морской принцессы, а нам с Тедом мама подкинула почти театральные костюмы — зеленые с золотом. Понятия не имею, откуда она их взяла, но ей, определенно, нравилось. Ты только что рассталась с очередным хмырем из колледжа. Три года я сгорал от ревности, но… У тебя тоже был повод поревновать, я думаю. Может быть. Надеюсь. Мы сбежали от слишком громкой музыки. Вышли на террасу. Сначала втроем, затем Тед все понял и исчез, а мы остались с тобой под сумасшедшими хризантемами фейерверков. *** Масло пахнет розой и пачули. Это оно так нагревает кожу или руки Уинстона в самом деле обжигают огнем? Анна София сидит на кровати, и с каждой секундой все больше растворяется в собственных ощущениях. Совершенно теряется в них. — Хорошо? — тихий голос доносится из другого конца ее вселенной, наполненной теплом и желанием. — Вин! — она вздыхает, потому что его руки вдруг перестают касаться спины. — Где ты? Как глупо, она же может открыть глаза и посмотреть, но он уже опускает ее на подушки и целует. Ближе, пожалуйста! Анна София задыхается, прижимается к нему теснее, ловит его губы, зарывается пальцами в волосы. «Хочу тебя!» — вырывается всхлип. Если бы все было так просто! — Скоро, — он улыбается. Она с ума сойдет, а он улыбается! — Ты как огонь, — шепчет она, покрывая поцелуями его плечи и грудь. Уинстон срывается в тихий стон. Щелкает крышка флакончика. Его руки, покрытые маслом, проходят по ее груди, животу, раскрывают бедра. Невозможно! Анна София выгибается, умоляет касаться ее снова, а он — легонько дует и следом — проводит языком по коже. — Вин! — Это все еще я… — Прекрати… Она хотела сказать «прекрати издеваться!», но вместо этого разочарованно хнычет, потому что он останавливается и просто ложится рядом. *** Вокруг все взрывалось и сверкало от залпов салюта, и цветные отсветы путались в пламени твоих волос, а я смотрела на тебя и могла думать только об одном. Какой же дурочкой я была три последних года. — Вин? — я выпалила громко, будто пыталась перекричать шум на улице, хотя знала — ты услышал бы меня все равно. — Это все еще я, — ты улыбнулся и подошел ко мне совсем близко. — Я хотела сказать… Небо освещается фиолетовыми и зелеными звездами. Краем глаза я вижу, что Тед стоит в двух шагах от нас, но мне плевать, потому что ты целуешь меня. Первый раз. До потери пульса. *** — Делай что хочешь, — Уинстон вкладывает флакончик в расслабленную горячую ладонь Софи, — я весь твой. — Подлец! — Давай, — он держится из последних сил, потому что все ниже пояса уже, кажется, дымится, и хочется просто трахнуть ее до потери сознания, — сделай это. Упрашивать не приходится. Больше никаких мыслей о работе, не до того. Софи щелкает крышкой и через секунду ее мягкая ладонь уже скользит вверх и вниз. Медленно. Достаточно, чтобы пожалеть о собственной сдержанности. Нужно было трахнуть ее сразу. — Издеваешься? — Это месть, — она тяжело дышит, ее прохладные пальчики касаются мошонки. — Ладно… Нет возможности сдержать рычащие звуки, когда она опускается наконец сверху. Секс превращает всех немного в животных. Она двигается издевательски медленно. Уинстон сжимает ее бедра, но Софи перехватывает его руки — даже не пытайся управлять! Так и быть. Еще немного. Еще… — О боже, — она шепчет куда-то в пустоту. Движения становятся хаотичными — Софи теряет контроль. И на секунду удивленно распахивает глаза, когда оказывается на спине. — Вот так, — он пытается улыбнуться. Ее ноги переплетаются у него за спиной. Всего несколько движений. Ударов в такт сердца. Ее пальцы впиваются в спину, а сама Софи тихо стонет. Самые прекрасные звуки на свете. Он не в силах дослушать до конца, потому что улетает на взорвавшиеся фейерверком небеса. *** Сегодня утром Центр одобрил нашу экспедицию. Даже не знаю куда. В неведомые дали неизведанных пространств. Теодор Боннер и Уинстон Роулз — навигаторы. В заявке указан медик — один человек. Без имени. Ты ничего не говоришь, но я догадываюсь, что тебя беспокоит. Откуда-то ты тоже узнала, может быть, еще раньше, чем мы с Тедом. Думаешь, вдруг мы улетим без тебя и исчезнем в глубинах космоса. Сколько себя помню, мы всегда были вместе. Если я улечу без тебя, то пламя вселенной погаснет, и я просто перестану существовать. *** — Что это такое? — Анна София крутит в руках бутылочку из темного стекла. Нужно же узнать, какое вещество он притащил в спальню, чтобы сводить ее с ума! — Просто массажное масло, — Уинстон стучит пальцем ей по носу. — Мне запах понравился. — Невозможно с тобой! В ответ он просто целует ее снова. Легко и быстро, потому что коммуникатор трещит звонком от Теда. Нетерпеливый старший брат не дожидается ответа и тут же присылает голосовое сообщение. «Ну что, она согласилась?» — Вин, — голос подводит и обращается в писк, — о чем это он? — Ты будешь нашим медиком? — шепчет Уинстон с таким трепетом, с каким вряд ли просил бы ее руки и сердца. По крайней мере просил бы одетым. Наверное. — Сейчас! Анна София берет коммуникатор. Набирает номер Теодора, и стоит тому нажать кнопку, отвечает «Да».