Глава 1

      Воздух в допросной был спертым и холодным, пахшим остывшим табачным пеплом, дешевым кофе и едва уловимой нотой человеческого отчаяния, въевшегося в самые стены. Три из них были из голого, холодного бетона, шершавого на вид и мертвенно-прохладного на ощупь, если к нему прикоснуться. Четвертая стена была стеклянной. Той самой, с двусторонним зеркалом. Во всех криминальных сериалах идиоты-преступники всегда делают вид, что верят, что это «зеркало». Ну да, конечно. зеркало в помещении, где с тебя будут сдирать три шкуры ради признания. Чтобы ты мог любоваться на свое бледное, испуганное отражение, пока отрицаешь вину. «Посмотрите в эти честные глаза, детектив, видите в них хоть каплю раскаяния?»       Чон Ын Хо фыркнул, и звук получился хриплым и сухим в гробовой тишине комнаты. Раскаяния в его глазах не было и в помине. Хотя бы потому, что он просидел на этом адском пластиковом стуле, впивающемся в задницу и спину, уже, казалось, вечность. А еще потому, что он был виноват примерно так же, как инопланетянин с созвездия Центавра. Вот только уставившийся на него мужчина в сером костюме, сидевший по ту сторону стола, был явно иного, прямо-таки фанатичного мнения.       Скованность в плечах и ноющая боль в пояснице заставили Ын Хо пошевелиться.       — Закурить дадите? — выдохнул он, не питая особых надежд. Его голос прозвучал приглушенно, будто поглощенный давящей атмосферой комнаты.       Полицейский, представившийся Сон Ча Ну, медленно, как хищник, перевел на него взгляд. Его костюм был немарким, но дешевым, и сидел он на своем таком же неудобном стуле с таким видом, будто и сам стал частью этой серой мебели.       — Здесь не курят, — отрезал он, и его голос прозвучал как удар хлыста. Ему уже порядком надоело сидеть здесь. Его собственное рабочее кресло в кабинете было старым и продавленным, но по сравнению с этим пластмассовым изделием пыток оно казалось троном. Сон Ча Ну встал, с трудом разминая затекшие ноги, и сделал несколько шагов по клетке маленького помещения. Стук его каблуков отдавался глухим эхом отражавшимся от голых стен. Это все не имело никакого смысла.       — Да ладно вам, ничего нового я все равно не скажу, — уловив его напряженный взгляд, Ын Хо добавил, ощущая, как нарастающая усталость делает его голос плоским и безжизненным. — Потому что я больше ничего и не знаю. Дайте хотя бы покурить. Или кофе. Горячего.       Мысль о чашке кофе была настолько яркой, что он почти почувствовал его горький, обжигающий вкус и аромат, способный перебить запах страха и бюрократии.       — А стриптиз тебе не станцевать? — огрызнулся Сон Ча Ну, останавливаясь напротив стеклянной стены. Он тоже не был рад этому заточению. Он уже мысленно чувствовал, как растянется на своем диване дома, скинув тесные ботинки и закинув ноги на мягкий подлокотник. Шутка ли — его долгое дежурство подходило к концу, когда в участок притащили этого бледного пацана. Какой-то бдительная старушка-соседка настучала на «подозрительную деятельность» в его же съемной квартире. История этого типа была настолько нелепой и запутанной, что больше походила на плохой анекдот. Ну, тот самый, где убийца с окровавленным топором в руках отнекивается, делая вид, что зашел попить водички.       — Если танцевать будете вы, я, пожалуй, откажусь, — устало выдохнул Ын Хо. Он снова поднял дрожащие от усталости руки и растер ладонями лицо, ощущая, как кожа под пальцами кажется чужой, натянутой и липкой. Потом тихо, почти беззвучно, простонал, опустив голову. Горечь подступала к горлу. Возвращение домой, о котором он так мечтал, обернулось вот этим — бетонной коробкой, враждебным взглядом незнакомца и абсурдным обвинением, висящим в спертом воздухе.       — Пройдемся еще раз, — капитан Сон резко отодвинул свой стул, и скрежет металлических ножек по бетонному полу прозвучал, как нервный срыв. Он с легкостью перевернул его и уселся по-хозяйски, сложив руки на спинке, словно это был трон, а не уродливая мебель из полицейского участка. Его поза была одновременно расслабленной и агрессивной, вторгающейся в личное пространство подследственного. — С твоих слов записано, что некто О Джу Бин, твой приятель, пропал. Дома его не было, на телефон он не отвечает…       — Боже, я это рассказывал уже… сколько? Пять раз? — Голос Чон Ын Хо сорвался на хриплый шепот, в котором смешались усталость и отчаяние. Он кинул взгляд на двухстороннее зеркало справа, в свою собственную бледную, искаженную утомлением проекцию. — Даже те, кто вот там стоят, уже, наверно, выучили все наизусть и успели поспать пару раз.       Капитан на мгновение скользнул взглядом по холодной поверхности зеркала. Он знал, что там никого нет. Дежурные сопят в две дырки на своих постах, у остальных тоже есть чем заняться. Ча Ну хмыкнул про себя. Никому и дела нет до этой рутинной возни в четвертой допросной. При очень большом желании, он даже мог бы превысить полномочия, и потом стереть запись с камер — мысль об этой нездоровой власти вызывала у него едва уловимую, горькую усмешку где-то глубоко внутри.       — Парень, ты же понимаешь, что ты становишься первым и главным подозреваемым? — продолжил он, его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Статистика дел, в которых убийцы сами являются в участок в числе первых свидетелей, ничем не отличается от общей. Она удручающе высока.       — Да зачем мне убивать лучшего друга? — Ын Хо вспылил, его руки сжались в кулаки, и он с силой уперся костяшками в холодную столешницу. Ему надоели эти беспочвенные обвинения, эта карусель, которая крутилась уже несколько часов, вымывая из него все силы, оставляя лишь нервную дрожь в коленях.       — А кто сказал, что он убит? — Мужчина нарочито медленно поднял брови, изобразив на лице чистейшей воды удивление. Надо сказать, капитан Сон безумно любил претворять в жизнь различные сценарии допросов. Это была его игра, его театр одного актера. За редким исключением, преступники, не осознавая, подхватывали сюжет, который он так умело разыгрывал. В результате такого психологического танца наружу вылезали такие подробности, что тонкая папка уголовного дела за считанные часы раздувалась в толстенный том, полный противоречий и улик.       Ча Ну окинул парня напротив внимательным, выверенным до миллиметра взглядом. На первый взгляд — ничего. Обычный кореец, судя по короткой, ежиком, прическе — только из армии (капитан Сон внутренне содрогнулся — отрастающие волосы выглядели на всех по-идиотски, он и сам через это прошел). Одежда — ни понять, ни опознать: простая серая толстовка, потертые джинсы. Ни богач, ни бомж. Но довольно высокий, плечи широкие, осанка прямая даже сейчас, под грузом усталости и стресса. Спортсмен? Пловец? Мысль зацепилась, отложившись в копилку подсознательных наблюдений.       — Но вы же… Вы же сказали про убийцу, — не понимая, пробормотал Чон Ын Хо. Он откинулся на пластиковую спинку стула, и та противно прогнулась, угрожая сломаться. Он нахмурился, и в его глазах промелькнула тень сомнения, быстрая, как вспышка, но детектив уловил ее мгновенно. О, капитан Сон видел это сомнение так явно, что мог поклясться: парень в чем-то замешан. Может, не в убийстве, но в чем-то другом. Ну или знает больше, чем сам думает. И эта крошечная трещина в его защите была всем, что нужно Ча Ну, чтобы начать ковырять ее, расширяя до размеров пропасти.       — Я сказал, что главный свидетель может быть и подозреваемым, не более, — губы Сон Ча Ну растянулись в подобии улыбки, но глаза остались холодными, как сталь. Уголок его рта нервно подрагивал, выдавая скрытое напряжение, — так что давай проверим твои показания еще раз. Вдруг в тишине твоей памяти откроется потайная дверца, и ты вспомнишь что-то еще.       Ын Хо закатил глаза, ощущая, как нарастающая мигрень сдавливает виски тугой повязкой. Воздух в допросной был тяжелым и спертым, пахшим страхом, потом и пылью. Маленькая решетка под потолком, которая, видимо, когда-то считалась вентиляцией, с тихим шипением выдувала лишь очередную порцию затхлости. Влажная от пота толстовка неприятно липла к спине ледяной коркой, а пересохшее горло саднило при каждом глотке.       Он до боли хотел простейшего: стакана холодной воды, чтобы смыть этот ком горечи; затяжки сигареты, чтобы унять дрожь в пальцах; и глотка свежего ветра, лишь бы подальше от этого человека в его унылом сером костюмчике, чье спокойствие было оскорбительнее любой агрессии.       — Итак, ты вернулся в квартиру вчера и обнаружил, что твоего соседа-друга нет, верно? — Голос детектива прозвучал ровно, но Ын Хо почувствовал в нем едва уловимую, ядовитую нотку. Ему показалось, или этот дьявол во плоти намеренно искажает факты, наслаждаясь его реакцией?       — Я вернулся сегодня утром, детектив, — устало поправил его парень, с силой потирая переносицу, словно пытаясь вправить на место расплывающиеся мысли. Казалось, он произносил эту фразу уже тысячу раз, и каждый раз она теряла смысл, превращаясь в бессмысленный набор звуков. — И я это упомянул уже раз пять. Шесть, если учитывать еще и этот.       — Но с показаний твоей соседки… — начал было Ча Ну, его пальцы с легким стуком постучали по папке с протоколом.       — Которая обладает не лучшей памятью в свои, несомненно, почтенные годы, — резко, почти срываясь, перебил его Ын Хо. Его терпение, и без того висевшее на волоске, оборвалось с тихим, но отчетливым звоном где-то внутри. Он чувствовал, как по телу разливается жар бессильной ярости. И детектив Сон это прекрасно видел — он уловил легкое подрагивание руки парня, сжатые челюсти и вспыхнувший в его взгляде короткий, но яркий огонек отчаяния. Это была та самая трещина, в которую можно было вставить клин.       — Хватит!       Слово прозвучало не как крик, а как хлопок — короткий, сухой и разряжающий напряжение, копившееся в комнате все эти часы. Голос Ча Ну сорвался на металлическую нотку, выдав его собственную иссякшую терпеливость. Он резко откинулся на спинку стула, и дешевый пластик жалобно затрещал под его весом. В этот момент его накрыло волной внезапной, всепоглощающей усталости — не физической, а экзистенциальной. Она давила на плечи, затуманивала зрение, делала горьким привкус во рту. Он уставился на юношу напротив, но видел уже не подозреваемого, а живую иллюстрацию собственного профессионального тупика.       Без тела. Без улик. Без внятного мотива.       Эта мысль пронеслась в его голове с ясностью приговора. Вся эта многочасовая игра в кошки-мышки, все эти психологические уловки и попытки надавить оказались не детективной работой, а пустой, бессмысленной тратой времени, порожденной блажью перепуганной старушки. Он чувствовал себя не следователем, вершащим правосудие, а надзирателем в пустой клетке, сторожащим призраков. Глупое, унизительное занятие. Его взгляд упал на стандартный бланк подписки о невыезде, лежавший на столе. Жест капитуляции.       — Иди, — буркнул он, проводя ладонью по лицу, ощущая под пальцами отросшую щетину и влажную усталость. Голос его стал тихим и сиплым. — Но не вздумай улетать в отпуск на Бали. — Это была не шутка, а констатация правила, произнесенная с остатками сарказма. — Подписка о невыезде. Будешь отмечаться раз в неделю. Понял? Чон Ын Хо не стал ничего отвечать. Какие могли быть слова? Возмущение? Благодарность за «освобождение»? Любая эмоция требовала сил, а их не осталось вовсе. Внутри была лишь выжженная, звенящая пустота.       Он молча, с каменным, ничего не выражающим лицом, потянулся к бланку. Шариковая ручка показалась ему неестественно тяжелой, вязнущей в пальцах, как будто ее стержень был заполнен не чернилами, а свинцом. Когда он выводил свое имя, ему почудилось, что он оставляет на бумаге не просто автограф. Каждая кривая буква, каждая линия была частицей его истерзанных нервов, запечатанной в официальный документ. Подпись выглядела чужой, уродливой, как шрам.       Он встал, не глядя на детектива, и направился к выходу. Его тело двигалось на автомате, скрипуче и несогласованно. Дверь полицейского участка была тяжелой, массивной, обитой сталью. Она захлопнулась за ним с финальным, оглушительным щелчком. Этот звук прозвучал как абсолютный, бесповоротный конец. Он был физическим воплощением разделения двух реальностей: одной — с ярким светом, давящими стенами и враждебным взглядом следователя, и другой — с темной, холодной улицей и гнетущей неизвестностью.       Один кошмар остался позади. Но дверь захлопнулась не для того, чтобы вернуть его к нормальной жизни. Она отсекла его от одной тревоги, чтобы впустить в другую — более тихую, более личную и оттого, возможно, еще более страшную. Ночной воздух был холодным и влажным, он обжигал легкие после спертой духоты допросной. Ын Хо сунул руки в карманы толстовки, стараясь согреть закоченевшие пальцы, и поплелся по пустынной улице. Фонари отбрасывали на асфальт длинные, уродливо вытянутые тени, в которых мерещились силуэты детектива и призраки его собственных мыслей. Он шагал, не видя дороги, а в голове, будто на заезженной пленке, прокручивались события последних суток.       Воспоминание нахлынуло, резкое и яркое, как вспышка.       Сутки назад.       Серебристое такси резко затормозило у подножья безликой бетонной многоэтажки, заставив его вздрогнуть. Расплачиваясь, он с трудом удерживал телефон между ухом и плечом.       — Да, мам, я доехал, — его голос прозвучал устало, но он заставил себя сделать его мягче. Заехать к родителям сразу после дембеля было ошибкой. Тот самый случай, когда ты одновременно и жаждешь родного тепла, и бессильно задыхаешься от него. Объятия, полные искренней любви, пахли домашней едой и слезами. «Мой бедный мальчик, тебя там совсем не кормили!» — причитала миссис Чон, с ужасом разглядывая своего сына, чьи плечи, напротив, стали шире, а взгляд — тверже. Эти несколько дней в прошлом были словно погружением в другую реальность — теплую, душноватую, но такую далекую от той жизни, что ждала его здесь.       И вот теперь, нагруженный в основном армией контейнеров с домашней едой и — о, да, — тем самым божественным кимчи тетушки, что пахло так, что слюнки текли, Чон Ын Хо стоял у порога квартиры, которую снимал со своим другом и одногруппником О Джу Бином.       Их дружба родилась из абсурда. Тот день на вступительных экзаменах, когда он, перепутав номер аудитории, вломился в чужой кабинет и наткнулся на хмурого парня с такими же, как у него, испуганными и решительными глазами. Спор за место длился вечность, под смех и недоумение экзаменаторов. А потом, увидев свои фамилии в списках зачисленных, они отправились в первый попавшийся бар сомнительной репутации и напились вдрызг. Воздух был густым от дыма и громкой попсы, доносившейся из колонок.       — Ын Хо-хён, ик… Ты м-мой… мой самый лучший друг! — выпалил тогда О Джу Бин, прежде чем его вывернуло прямо Чону под ноги.       С тех пор они были неразлучны. Вечеринки, учеба, перебиваясь с копейки на копейку, нашли эту самую квартиру в недорогом, но хорошем районе. Но несмотря на всю внешнюю близость, между ними оставалась невидимая стена. Они не были из тех, кто говорит «по душам». Среди парней это не приветствовалось. Джу Бин был ленив в быту, его одежда вечно валялась в прихожей, и он ОЧЕНЬ часто не считал нужным предупредить, когда собирался уединиться с очередной пассией. Для Ын Хо, выросшего в строгости дома отца-военного, это было вызовом. Сколько раз он приходил с ночной подработки и был вынужден ночевать на холодном полу в коридоре, злой и униженный? А ведь они платили за аренду поровну.       Чон Ын Хо мотал головой, словно пытаясь физически стряхнуть с себя и тягучий ужас допросной, и навязчивые воспоминания. Он с силой провел рукой по лицу, заставляя себя вернуться в настоящее, в этот холодный ночной воздух, который хоть и обжигал легкие, но был настоящим, а не спертым и отравленным. Он огляделся. В паре метров, утопая в сиянии неоновой вывески, маячил круглосуточный магазин. Оазис в ночной пустыне. Почти на автомате его ноги понесли его туда. Дверь отъехала с тихим шипением, впустив его в царство яркого, бездушного света и навязчивой фоновой музыки.       Он побродил между узких проходов, не глядя на полки. Рука сама потянулась за упаковкой лапши быстрого приготовления, потом за кимпабом со скидочным желтым стикером, а затем, почти без колебаний, схватила стеклянную бутылку соджу. Это был не выбор, а необходимость — что-то, что должно было приглушить внутреннюю дрожь и согреть ледяную пустоту внутри. На кассе сидела сонная тетушка, безразлично уставившись в экран старого телефона. Ын Хо молча расплатился, получил сдачу и прошел в угол, где стояли электрочайник и микроволновка. Механическими движениями он залил лапшу кипятком и сунул стаканчик в печь. Гулкое жужжание наполнило тишину. Сев за высокую столешницу у окна, он разложил перед собой свой незамысловатый ужин: дымящуюся лапшу, сверток с кимпабом и бутылку соджу. За стеклом тянулась тихая жилая улочка, абсолютно безлюдная во второй час ночи. Фонари отбрасывали на асфальт одинокие круги света.       Ын Хо открутил крышку и сделал пару длинных глотков соджу. Теплая волна разлилась по желудку, но не смогла прогнать внутренний холод. Он устало выдохнул, поставив бутылку на столешницу с глухим стуком.       «Это пиздец», — прозвучало у него в голове с кристальной, горькой ясностью. Только что вернулся, только начал приходить в себя после армии, а его уже в мясорубку полицейской системы затолкали. Теперь еще и каждую неделю, как преступник, отмечаться в участке. И все из-за кого?       «Куда этот придурок Джу Бин только запропастился…»       Мысль была не просто вопросом, а вздохом полного бессилия и нарастающей тревоги, которая, в конце концов, оказалась гораздо страшнее злости.       Соджу обожгло горло, но не прочистила сознание. Мысли, как назойливые мухи, снова слетелись к Джу Бину. Год. Целый год, пока он, Ын Хо, тянул лямку в казарме, отбывая свою гражданскую повинность. А Джу Бин? Тот, как всегда, умудрился выкрутиться. Кажется, какой-то богатый родственник нашел какую-то лазейку, какую-то справку о несуществующей болезни спины. Джу Бин тогда хвастался, что «кореец должен быть хитер, как лис». Выходит, хитер он был только до поры до времени.       «Может, в университете что-то стряслось? — подумал Ын Хо, безвкусно пережевывая кимпаб. — Отчислили? Но он бы написал. Или не написал?» Он пытался нащупать в памяти хоть какой-то намек, трещину в благополучном фасаде жизни друга. Джу Бин не был азартным игроком, и никакие вещества не употреблял — максимум пиво да соджу, как и все. Что же могло заставить его исчезнуть, бросив все?       Он мысленно прокрутил тот роковой день снова, как заезженную видеокассу. Вот он подъехал к дому, вот вышел из такси, груженный пакетами и сумками, пахнущими домом… Вот поднялся на третий этаж… Вот вставил ключ в скважину, повернул… Открыл дверь, крикнул в тишину: «Джу Бин-а, я вернулся!».       И тогда он учуял.       Запах.       Ын Хо нахмурился, отставив стаканчик с лапшой. Пахло. Пахло, кажется, протухшей едой. Тяжелый, сладковато-гнилостный запах, который впитывается в стены и шторы. Такое не забывается, от него подкатывает к горлу неприятный, рвотный ком. Сердце у него екнуло. Сколько же Джу Бин не появлялся дома, если успело протухнуть то, что он оставил в холодильнике? Он ведь даже не успел толком это осознать, как в коридоре возникла тень — старушка Хван, а за ней двое полицейских. Его скрутили, почти не дав слова, и увезли в участок. Он даже толком наследить в собственной квартире не успел. Новая, острая мысль пронзила сознание, заставив его замереть с палочками в руке. А они там осмотр-то делали? Эти копы? Или просто увели его, а дверь захлопнули? Следователь что-то говорил про «осмотр помещения», но он был слишком в шоке, чтобы вникнуть. Мог ли он сейчас, вот прямо сейчас, вернуться в квартиру и хотя бы забрать свои вещи? Сменить одежду, пропахшую страхом и потом? Умыться?       И тут его осенило. Глаза расширились от ужаса.       «Ой… тетушкино кимчи!»       То самое, священное, ради которого он терпел объятия всех тетушек. Оно же в пластиковых контейнех, в тех самых пакетах, которые он бросил в прихожей, когда его схватили. Без холодильника, в этой затхлой, запертой квартире… Оно уже наверняка начало бродить, пузыриться и источать адское зловоние. Мысль о том, что наследием его возвращения домой станет не радостная встреча, а вонючее месиво из прокисшего кимчи, показалась ему настолько нелепой и трагичной, что он громко, горько фыркнул прямо в тишину магазина. Это был смех на грани истерики.       Успокоившись, Ын Хо снова сделал глубокий глоток соджу, ощущая, как по телу разливается тепло. Он достал свой телефон с потрескавшимся стеклом, переживший с ним и армию, и сегодняшний допрос. Его даже не забрали полицейские для каких-то своих «расследований»… Хех… Явно их «дело» было настолько хлипким, что они не сочли нужным тратить на него время.       Пальцы сами нашли номер Джу Бина в списке контактов — тот самый, что был подписан дерзким «Хён, купи мне пива!». Ын Хо нажал на вызов и поднес трубку к уху, слушая, как в тишине магазина разносятся гудки. Один, два, три…       Но вместо голоса друга его встретил безжизненный, электронный голос автоответчика, холодно сообщивший, что «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Ын Хо сжал челюсти, положил трубку и набрал снова. И еще раз. Тот же результат. Трижды. Будто он звонил в черную, бездонную дыру, куда бесследно провалился его лучший друг.       — Выходит какая-то херня, — прошептал он себе под нос, ощущая, как тревога, притупленная алкоголем, снова начинает точить изнутри. Это уже было не просто невезение. Это пахло бедой.       Доев безвкусную лапшу и допив остатки соджу, он выбросил мусор и вышел на улицу. Ночь встретила его тем же ледяным безразличием. Возвращаться в квартиру, пропахшую смертью и одиночеством, он опасался настолько, что сама мысль об этом вызывала физическое отвращение. Достав телефон, он нашел по карте ближайший дешевый мотель — такой, где не спрашивают документы.       Но сама судьба, казалось, решила над ним подшутить. Подойдя к указанному адресу, он увидел не скромную вывеску, а ярко-розовое неоновое месиво, усыпанное сердечками и двусмысленными надписями вроде «Рай для влюбленных» и «Часы страсти». Ын Хо закатил глаза к небу. Идеальный финал для идеального дня.       Пересилив отчаяние, он зашел внутрь и, подойдя к стойке, пробормотал единственную просьбу:       — Дайте самую отдаленную комнату. От всех.       Он был готов заплатить вдвое, лишь бы не слышать приглушенные стоны и скрип кроватей из-за стен. Ему нужна была гробовая тишина, чтобы наконец рухнуть и, может быть, забыться. Хотя бы на пару часов.