Исповедь доктора Райли

      Говорят, человек ко всему привыкает.       С каждым днём в это сложнее поверить. Третий год пошёл, а я всё не могу понять правил этой грёбанной игры. Иногда кажется, что вот-вот сорвусь, растворюсь, как убитый персонаж очередной РПГ, в безумстве происходящего. У меня есть всё, что нужно: знания, навыки, мозги, заточенные под эту работу. Только руки мне связывает что-то другое, напрочь отшибает контакты между головой и телом, парализует и мощно травит, когда смотрю на их лица, на их тела.       Специалист по хирургической работе с Чэйзерами — звучит престижно в наше время. Звучит дорого и серьёзно, потому что за этим подразумевается колоссальная ответственность, и только как вытекающее — аппетитная зарплата с большим количеством нулей на конце. Не отрицаю, оно так. Только эта зарплата — синоним ошейника. Одна маленькая оплошность, одно опрометчивое слово в обществе непосвященных, и можно исчезнуть из этой жизни, превратиться лишь в скупой факт на бумагах какого-нибудь Стража Безопасности Империи. Здесь у каждого своя роль, своя функция, и если одна шестерёнка даст сбой, её быстро заменять. Это я хорошо усвоил.       Старик Чалман в двух метрах от меня расчленяет очередную такую шестерёнку — Чэйзера, который свихнулся после жуткого мессива где-то в горячей точке на западных рубежах. Даже таким как он, полукиборгам, людям с процессорами в затылке и проводами под кожей, не всегда помогает сброс настроек. Человеческого в них больше, а природные мозги едва ли поддаются лечению. Я совершенно не понимаю, как они умудряются существовать и выполнять свой долг перед страной, как совмещают компьютерное сознание с человеческим. Мне с одним едва ли удаётся вывозить всё то, что показывается перед глазами в стенах Центра.       Вот Чалман виртуозно делает два надреза вдоль позвоночника. Ловко так, сильно, одним взмахом, словно ему не седьмой десяток пошёл. Вот суёт костлявые пальцы куда-то в затылок, где уже раньше ювелирно покромсал кожу. Слышу хлюпанье, чавканье мяса. Чалман резко тянет и с корнем вырывает из затылка Чэйзера процессор, а из позвоночника — основную жилу. Хруст и скрежет взмывают под высокий потолок, отбиваются и лупят по моей голове. Хочется закрыть уши, но я стою, не двигаюсь.       У Чалмана весь халат — нелепое произведение современного искусства, визуал контраста цвета, война чистоты белого и тёмной агрессии алого. А лицо как у маньяка после преступления. Но старику плевать. Да и честно говоря, он по-своему болен. Я сижу у него в ассистентах уже три года и могу сказать наверняка: разборка Чэйзеров для Чалмана как наркотик, он ни дня не может протянуть без своей работы. Руки по локоть в крови, лицо и волосы — не исключение, вся одежда пропитана насквозь, а ему всё равно, это же часть любимой работы.       И с кем только жизнь свела? Я ведь совсем не об этом мечтал в универе. Если бы знал, что всё на самом деле так, сбежал бы на первом курсе. Послал бы куда подальше службу на благо Родины, почётную должность с хорошей зарплатой. Вы, наверное, думаете, какого хера я вообще три года здесь делаю, раз при виде разрезанного на куски человека (в конце концов!) статуей стою посреди операционной? Скажу так: конкретно в тот день я выгорел, иссяк. И на то были причины.       Кромсать уже убитых в боях Чэйзеров, на мой взгляд, самое лёгкое морально. Картина жуткая, не спорю, но это уже стало рутиной. С теми, кого привозят из тюрьмы сложнее. Свои бойцы, живые. Только сломанные, без возможности восстановления. У кого крыша едет, кто сильно бурый характер показывает. Разные ситуации бывают. Мне немного легче заходить в операционную, когда в документах по пациенту стоит синий штамп НДИ (Непригоден для дальнейшего использования). Речь, конечно, не о человеке. О процессоре в его теле. Как ветеринары усыпляют ненужных или старых животных, так и я делаю им инъекцию. Они умирают тихо и безболезненно.       И я терпеть не могу вид красного штампа НСР (Необходимость сохранения ресурса) в доках. Если в кратце — резать и потрошить приходится наживую, потому что иначе процессор не сохранить, он самоуничтожается со смертью носителя. В такие моменты у меня волосы на голове становятся дыбом. Хочется самого себя порезать на лоскуты этими блядскими скальпелями. Старик Чалман быстро меня понял. За это ему спасибо. Сохранёнок (как мы их называем) он обычно берёт на себя. Что-то невнятное рявкнет, толкнёт в бок, вырвет планшет из рук, вооружится инструментами, и можно даже не пытаться его отвлечь, он не оторвётся, пока не закончит, утонет в крови, но вытащит одну за одной все детали.       Разборка. Одним словом.       Рэпот на запястье так и манит отправить сообщение определённому человеку. Сдерживаюсь снова и снова. Знаю, кто именно может мне помочь пережить этот день, но нарочно прячу за спину руку с рэпотом. Я не знаю какой будет ответ. Не знаю, какая будет реакция. Хочется одного, но реальность зачастую ровно противоположная. То ли безумное лицо старика сподвигло, то ли смелость по каплям накопилась. Нужный ID в списке избранных, хоть это и не логично. Ассистент хирурга с разборки и действующий Чэйзер-мастер — нам ещё рано пересекаться. Но я хочу. Очень хочу её увидеть.       Через час у Башни. Сможешь?       Жду. Нервничаю. Во рту сухо. Вибросигнал бьёт по руке. Принято.       Выдох облегчения. По крайней мере, поговорить удастся.       Рабочий день заканчивается. Чалман никогда не прощается, молча махнёт рукой и скроется за дверью. А я по накатанной схеме приступаю к уборке. Через час операционная сияет, как будто ничего и не было.       Забываю снять халат — так меня тянет. Сам ведь прекрасно знаю, что одним разговором сыт не буду. С момента нашего нелогичного знакомства она стала главной героиней моих неприличных фантазий и снов. Вытеснила всех, завоевала голову и осталась в ней королевой. С тех пор заводит меня только она. Только при мысли о ней учащается пульс, в теле бродит жар, в животе томительно тянет. Это какая-то мания. Знаю, что после этой встречи, скорее всего, час или больше проведу в душе, как говорится, сотру руки об одиночество и буду продолжать изводить разум и тело фантазиями ещё несколько дней. Знаю. Но всё равно хочу. Хочу её видеть. Хочу её слышать. Хочу её.       Со стороны, наверное, выгляжу подавленно, но внутри у меня ураган. После этого дня хватаюсь за её образ как за спасательный круг. Хуёво. Потягиваю едкий дымок из электронки, он травит, обдаёт горечью горло. Нужна разрядка. Под завязку нужна.       Небо затянуто тучами, вот-вот дождь пойдёт. Но так даже интересней. Постовые недовольно смотрят вверх, понимая, что им никуда не деться. Остальные солдаты вяло разбредаются ближе к зданиям. Я всё это замечаю, снова смотрю на небо и кисло улыбаюсь. В этот раз оно само заменит мне холодный душ. В такую пасмурную погоду темнеет быстрее, и пустой плац у Центра освещают цепочки молчаливых фонарей. Ветер воет, треплет полы халата, как будто пытается сорвать его. И меня посещает чувство нелепой гордости, ведь солдаты смотрят на меня как-то иначе, боязливо-уважительно.       Башня — непонятного назначения бетонная коробка, которая стоит на территории с незапамятных времён. Почему руководство не сносит её, никто не знает. Может, решили оставить как памятник архитектуры минувших столетий? Огибаю её медленным шагом, идя по границе темноты и света от ламп. Сердце колотится. Но она ещё не пришла.       Припадаю спиной к холодному забору из арматуры, затягиваюсь. Она никогда не приходит раньше. Как истинная женщина. Мне сложно связать её образ воедино, потому что я видел её совершенно разной. В бою она безжалостна, хладнокровна и жестока. Испепелит без заминки, вырвет жизнь с корнем из тела и не остановится, а если понадобится, подставит себя в качестве живого щита под обстрел, ведь Чэйзер способен многое выдержать. Но вне боя, особенно наедине, она абсолютно другая. Мягкая, гибкая как кошка. Шутит и острит сверкая ровными белыми зубами. Мда. Кажется, я сдался ещё до начала обстрела.       — Снова болеете, доктор Райли?       Знакомый голос за спиной прозвучал тихо, с сочувствием. Я почувствовал, как вздрогнул забор. Вот он, момент, которого я ждал весь день. Хотя кому я вру, гораздо больше! Она близко, очень близко. Нас разделяет лишь эта блядская арматура, и я готов голыми руками её погнуть и порвать, лишь бы больше ничего не стояло препятствием перед ней.       — Я не вывожу, Флейм. Не вывожу…       Мой голос звучит хрипло.       — Это бывает. Работа у нас такая, — она на секунду замолчала. — Что случилось?       Я шумно сглотнул. В голове картинки, воспоминания, на языке — ни одного слова. Мне сложно даже сформулировать мысль, чтобы рассказать.       — К нам сегодня привели пленную. Чэйзера, — кое-как начал говорить, а мысли по-новой закрутили как киноплёнку события с малейшими деталями. — Блять. Флейм. Девчонка совсем! — жадно затянулся. — Сохранёнка. Приказали всеми возможными способами сохранить процессор и всю систему. Это ж блять значит просто брать и резать! Безо всего, Флейм… И представь. Захожу в операционную. А… А она сидит голая на этом столе. На руках блокаторы. Такая маленькая. Худенькая. И плачет. Не рыдает. Не истерит. Нет! У неё слёзы просто текут ручьями по щекам. Сами по себе. А она даже не пикнула. Глаза большие. И смотрит на меня… Не знаю… Как будто умоляет не делать этого. А я что? Я же не хочу, Флейм. Не хочу… Но не могу не делать. Самого же тогда как собаку усыпят! Хотя… может и надо… Короче, мясник и есть мясник. Я не знаю, что мне делать с этим, Флейм. И уйти не могу и привыкнуть тоже.       Стало легче. Всё сказанное вытащило из меня эту занозу, которая весь день сидела в груди. Флейм молчала. И я чувствовал, как она касается затылком моего, как глубоко втягивает воздух. Она знает, что сказать и что сделать, чтобы выбить меня окончательно из этого состояния. Она ветеран в этой ситуации, потому что вся её жизнь с самого начала сложилась безвыходно и определённо, а ей осталось лишь смириться с участью.       — Решать тебе, Райли. Ты знаешь, чем закончатся оба варианта, — она говорит медленно, и её голос звучит для меня неприлично глубоко, как-то интимно. — Сказать тебе: сходи к психологу… Ну, может, на какое-то время это внушение поможет. Ненадолго. Увы, даже в наше время не научились так работать с человеческими мозгами. Интересно, они вообще поддаются полному контролю без всякой наркоты и препаратов?       — Сомневаюсь.       — Я тоже.       Она замолкает. А меня всё больше отпускает. Кажется, одно её присутствие так положительно влияет на мои нервы. От Флейм лёгким шлейфом тянется запах техники и бензина. Наверное, снова была в ремонтном цеху.       Она вдруг усмехается:       — Зато теперь буду знать, чего ждать, если в плен попаду.       — Флейм… — с укором выдавливаю.       — Да брось, Райли. Все мы рано или поздно на твоём столе окажемся.       — Но тебя я хочу видеть на нём живую… и голую.       Не могу сдержаться. Зачем это сказал? Слышу, как она дышит. Флейм не спешит отвечать. Только спустя полминуты произносит:       — Ну это вполне ожидаемо. Только знаешь, Райли, как и психологи, хороший трах поможет тебе на короткое время. Отвлечёт. Потом также хуёво станет.       — А я и не о трахе, Флейм. О тебе.       Я и не надеялся на её одобрение. Она всегда так делает, по-дружески помогает, морально вытаскивает, но переходить черту не хочет, хотя знает, прекрасно видит, что сводит меня с ума.       — Лучше вернись к мозгам.       И мне ничего не остаётся. Разговоры с ней — это солнце в моей мрачной жизни. Почему-то она всегда говорит то, что нужно, что необходимо, что лечебно. Мне хорошо от звука её голоса, спокойно. Уже хочется улыбаться, уже смеюсь, уже вижу что-то светлое вокруг.       Чувствую интуитивно как она межуется, хочет что-то сказать, но сомневается. Смотрит напряжённо по сторонам.       — Не хотелось бы на глаза полковнику попасться. У тебя на разборке уже никого нет? — говорит она серьёзно.       — Нет. Могу открыть.       И Флейм согласно кивает. До меня доходит, лишь когда пикает кардридер и дверь в операционную отъезжает в сторону — мы наедине. Впервые остаёмся с ней один на один, в закрытом помещении, вдали от любопытных и вездесущих взглядов постовых и прохожих солдат. Для меня это немыслимо. Видеть Флейм здесь, в стенах, где я разбираю по частям таких как она. Мне кажется, что буквально пять минут назад здесь повсюду были следы крови и испачканный инструмент, а теперь всё сияет, блестит холодно и сурово.       Впадаю в немой шок. Не могу понять происходящего. Вижу, как она с любопытством осматривается по сторонам, скользит взглядом по столу, по стеллажам, по тележкам с инструментами. Флейм незаметно ныряет вглубь помещения, теряется где-то за колонной, а я не могу сдвинуться с места. Сам смотрю вокруг так, будто впервые вижу эту комнату. И когда отрываю взгляд от окон под высоким потолком, передо мной картинка из моих фантазий: Флейм сидит на столе абсолютно голая, смотрит на меня с томным умилением.       Вначале вижу только её лицо, только маняще-сладкие губы с лёгкой улыбкой, только острый носик, только пышные чёрные ресницы и глаза, как большие капли молочного шоколада под ними. Взгляд крадётся ниже. Мне этого хочется, она позволяет. Касается её тонкой шеи, изящных ключиц. И наконец утопает на сочной груди. О такой мечтают все женщины многие поколения, не большая и не маленькая, красивая, аккуратная, в форме капли, и соски как вишенки. Её ведь создавали генетики, и кто-то очень постарался, чтобы добиться таких данных. Настоящий виртуоз. Её тело — произведение искусства. Тот идеал, которого ищут, который мечтают создать. А она так просто сидит передо мной такая, голая, открытая, нисколько не смущённая, притягательно прекрасная. И я не смею даже взгляда от неё оторвать. Шумно сглатываю. Она внимательно наблюдает, как дёргается мой кадык.       — Такими ты их видишь, доктор Райли?       А что мне сказать? Мотаю головой то ли утвердительно то ли отрицательно. Мне страшно отвечать на этот вопрос. Медленно делаю шаг в её сторону. Ещё один, и ещё один. Не верю в то, что происходит. Не верю в то, что делаю, что делает она. Но очень этого хочу. Флейм подтягивает колени к груди. От неё веет спокойствием, и я лечу на него, как мотылёк на пламя. А пламя — второе имя Флейм.       Она провожает меня игривым взглядом. Когда останавливаюсь напротив, медленно опускается спиной на стол, оставляя колени согнутыми. Каштановые, с примесью пепельного, волосы рассыпаются по стальной поверхности. Наверное, у меня на лице всё написано — удивление, непонимание. Она усмехается:       — Если планируешь меня трахнуть, то только так.       — Я мечтаю об этом, — шепчу машинально.       Флейм задорно хмыкает. А у меня в голове слетают все предохранители. Хочу, чтобы ей было хорошо, хочу, чтобы она забылась от блаженства, хочу, чтобы она улыбалась от удовольствия. И знаю как это сделать. Медленно кладу ладони на её колени, оценивающе осматриваю стройные ноги, которые сегодня покрою поцелуями от ягодиц до пяточек. Флейм в ожидании смотрит на меня.       О чём она думает? Что я банально оттрахаю её на этом столе и всё? О нет, милая. Я столько месяцев мечтал, представлял, как буду брать тебя, в разных позах, с разным темпом, нежно или грубо. В моём багажнике накопилось много идей касательно тебя, Флейм. Боюсь, до утра не успеем все реализовать.       Под ладонями её кожа — бархатная, покрытая десятком шрамов. Смотрю ей в глаза, а руки медленно скользят вниз по внутренней стороне бёдер. Она также медленно и покорно их раздвигает. Ждёт. Но я не из тех, с кем ты варишься, милая. Не натасканный брать всё силой боец, которым движет один лишь инстинкт к размножению. Наверное, такие берут тебя сзади, прижимают животом к столу и держат в стальной хватке, пока дерут до потери пульса. Интересно, громко ты стонешь под ними?       Её ноги раздвинуты. Игриво очерчиваю всеми пальцами округлость нижней части ягодиц, но не спешу касаться её там. Опускаю ладони на бёдра с такой нежностью, с какой ни одну девушку за руку не держал, чтобы потом страстно вцепиться в кожу пальцами. Флейм не сдерживает томительного вздоха. Её глаза удивлённо расширяются, когда я наклоняюсь. Губы горячо обхватывают кожу вокруг тесной щёлки, впиваюсь в неё так, будто целую взасос. Но без языка, ещё рано. Поднимаюсь выше, упираюсь его кончиком и двигаюсь до манящего бугорка клитора. Снова обхатываю его тугим кольцом губ и всасываю, дразня языком. Флейм остро реагирует на каждое малейшее движение, касание. Дышит сбито, не сдерживает тихие стоны. Ноги уже подрагивают в блаженном экстазе.       Повторяю эти движения снова и снова. Она откровенно стонет и течёт.       — Откуда такие таланты, доктор Райли? — говорит на выдохе.       А меня ещё больше заводит это её вечно шутливое «доктор Райли».       — В универе с одногрупницами любили вместе анатомию изучать.       — Ты, оказывается, тот ещё развратник.       В подтверждение сказанных слов так ювелирно втягиваю губами клитор, что Флейм выгибается в пояснице и начинает протяжно поскуливать.       — Я же тебе так не отсосу, Райли.       А зачем? Нам и без этого хватит дел. Но ничего не отвечаю, лишь улыбаюсь. Длинными точными движениями продолжаю её вылизывать, и соленоватый запах смазки кружит голову. Ты хуже наркотика, Флейм. Тебя не получишь, если ты этого не захочешь. И даже вылизывая тебя, слушая твои стоны, чувствую себя так, словно выиграл в лотерею. Видимо, я поехал головой не хуже Чалмана.       Моя награда здесь, передо мной, на этом самом столе, где идеальные тела превращаются в отходы. Только она живая. Голая. Возбуждённая. И горячая. Пока мой язык усердно работает там, руки и цепкие пальцы (за три года навыки всё-таки хорошо привились) изучают её тело. Я записываю в мысленный блокнот каждую её реакцию. Начинаю понимать, где ей особенно приятны прикосновения, где они действуют нейтрально, а где вызывают сладкую дрожь от макушки до пяточек. Ладонь невзначай ныряет под коленку. Веду вниз по коже нежно и вижу, как её это манит. Не уделяю внимания ягодице, это было не за этим. Невесомо касаюсь средним пальцем напряжённого кольца сфинктера. Флейм вздрагивает всем телом. О да, то что нужно. Языком дразню набухший клитор, а пальцами, то одним, то двумя, испытующе медленно надавливаю на сфинктер. Ей нравится — слышу по вздохам, чувствую по мышцам, как коктейль истомы и жажды разливается по ним.       Смазка молочком вытекает всё обильнее от массажа. Её ноги мелко дрожат, она изгибается, двигает бёдрами в такт, словно просит ещё и ещё. Смешанные с тягучим, как карамель, поскуливанием стоны поднимаются под потолок. И мне самому кажется, что вот-вот кончу. Она такая мокрая, такая сладкая, такая моя. Лишь на этот вечер. От этого понимания мне сносит крышу ещё больше.       Не могу себя сдерживать. Забываю про нежность и тонкость касаний. Жадно впиваюсь в неё губами и языком. Она ведь там такая чувствительная. Её лихорадит от ощущений. Меня тоже. Нагло врываюсь языком туда, где до одури жарко и мокро. Флейм словно током прошибает. Она подаётся бёдрами вперёд, насаживаясь на мой язык. Томительно стонет. Чувствую, как её пальцы истерически заплетаются в мои волосы. Слышу где-то там, в самой тёмной глубине её стонов блаженное, как карамельная конфетка на вкус «Райли».       Мне должно это льстить. Возможно. Но я сам в тот момент испытываю лишь космический кайф, как будто это меня облизали с головы до ног. Изучаю её языком, скользя по стенкам шершавым кончиком. И для меня нет ограничений, безграничная свобода действий. В носу её запах, такой неповторимый, слишком интимный, на щеках — смазка. Так увлекаюсь, что в итоге не замечаю, насколько она близко к оргазму. Он накрывает её волной, мощной и неудержимой. Гортанные вскрики звонким эхом разносятся по пустой операционной. Инструменты звенят в ответ. Она дрожит всем телом от дикого коктейля наслаждения, бегущего по венам, выгибается в пояснице покруче любой кошки, впивается ногтями в мою голову, в собственное бедро.       Покорно жду. Я и сам на исходе. Флейм замирает в истоме, в глазах блаженная пелена. Грудь так аппетитно вздрагивает от сбитого глубокого дыхания. Её тело размякает, налитое негой. А у меня иссякают последние силы. Нервно срываю с себя халат, слышится хруст надорванной строчки, но мне плевать. Следом за ним летит и взмокшая футболка. Руки не слушаются, пальцы не гнутся, и я думаю, какой идиот придумал ширинку? Член стоит как каменный, вздутые вены пульсируют, яйца словно хрустальные звенят. Не могу больше ждать. Вхожу в неё резко, без прелюдий. Пошлое хлюпанье эхом бьёт по мозгам. Из горла вырывается рычащий стон. В ней горячо и тесно, и так хорошо, что вверх по животу ползёт долгожданное тепло. Впиваюсь пальцами в её покрытые испариной бёдра и буквально насаживаю на себя. Ещё глубже, ещё теснее. Мне мало тебя, Флейм.       Хватает лишь нескольких толчков. Флейм смотрит из-под пышных ресниц с улыбкой. А меня впервые в жизни накрывает так сильно, что коленки начинают подкашиваться. По спине стаями проносятся мурашки и растворяются где-то на затылке. Я в ней до упора. Так близко, что дальше уже нет физического, а что-то иное. Чувствую, как изливаюсь струёй, сочно, обильно. Наполняю её, а она облизывает распухшие губы. Медленно облизывает, точно дразнит.       В теле царствует нега, в голове — бардак. Я не отдаю себе больше отчёт, что делаю, что происходит дальше. Дышу, двигаюсь на чистых рефлексах. Всеми чувствами, всем естеством хочу касаться её, тянусь к ней. Помню, как выкинул брюки туда же, к рабочему халату, как оказался на столе, а Флейм — подо мной, как целовал её везде. Абсолютно везде. Оставлял следы, напоминания. Как ласкал губами и языком её соски-вишенки. Как сминал ладонями сочную грудь. Как водил языком по коже живота, пробуя её на вкус снова и снова. Когда у меня опять встал, Флейм, звонко смеясь, раздвинула ноги в молчаливом приглашении.       И сколько раз мы сливались воедино в тот вечер, утопали в буре оргазма? Сколько раз я брал её до мушек перед глазами и тупого отключения мозга на несколько секунд?       Помню, как дождь барабанил в окно под потолком. Было темно. Поздняя ночь. А в операционной тускло горела настольная лампа в дальнем углу. Мы оба оставались голыми. Флейм сидела на столе, а я, уткнувшись носом между округлостей её груди, ненасытно глотая запах её тела, очень медленно и нежно двигался внутри. Наши пальцы сплелись. Она не стонала, протяжно вздыхала от каждого толчка мне в макушку.       — Знаешь, Райли, я хотела тебе сказать, — её шёпот прозвучал над ухом, и я замер. — Меня переводят в другую дивизию. На Западный Рубеж.       Сердце в тот момент защемило. Я поднял на неё глаза, боясь отпустить, впечатался в неё губами и щеками, как в единственную радость в моей мрачной жизни.       — Так это прощальный секс? — в моём голосе прозвучала даже мне противная детская обида.       Флейм вскинула брови.       — Ну… он не планировался. Но выходит, так.       Она поцеловала меня в лоб влажными горячими губами, спустилась к переносице. Нежно взяла в ладони мою голову и запустила пальцы в волосы.       — Ты продолжай. Продолжай, мальчик мой, — её шёпот украл мой разум целиком, и я как заколдованный, в прежнем ритме снова начал двигаться, а она шептала мне на ухо будто заклинание. — И всегда вспоминай, как тебе было хорошо сегодня. Здесь. Со мной. ■■■■■■■■■ Спустя 3,5 года       Рутина так давит на бедный измождённый разум. Мне хочется сбежать от всего этого. Но я как робот снова иду, снова делаю свою важную высокооплачиваемую работу. Для кого только? Два пленных Чэйзера вскрыты и выпотрошены. Девочка ассистентка скупулёзно упаковывает снятые процессоры, чтобы отправить их другим специалистам. А я как идиот заполняю документы и миллионный раз печатаю одно и тоже. Надоело.       Пикает рэпот. Вибросигнал раздражающе бьёт по руке. Нет-нет! Ещё одного пациента за сегодня я не вынесу. Хотя кто тебя будет спрашивать, Райли? Ты и так за все годы работы здесь превратился в молодую копию маньяка Чалмана. Думаю про себя: какое счастье, что он ещё здесь. Его стариковские фокусы зачастую добавляют хоть каких-то красок в однообразные будни. Смотрю на экранчик рэпота — всё верно, новый пациент.       Открываю документы в планшете, по привычке бегло осматриваю нужные строки. И забываю как дышать. Забываю всё. Не чувствую ни рук ни ног. Слышу лишь гул собственного сердца. Меня вышибло из реальности на несколько секунд. Вот, что бывает, когда упёрто не хочешь её принимать. Случилось то, чего я до одури боялся все эти три года. Срываюсь с места, кресло отлетает в пластиковую тумбочку. Ассистентка противно верещит и сыплет вопросами в спину. А мне плевать. Мне сейчас совсем не до этого.       Неужели это правда? Неужели она действительно оказалась на моем столе? Да как же такое получается, Флейм?! Мать твою!       Как обезумевший врываюсь в операционную. Там горит лишь половина ламп. На столе тело. Изуродованное бойней, окровавленное.       Её.       Одного взгляда хватает, чтобы это понять. Я не знаю, дышу или не дышу в тот момент. Я не чувствую себя, не чувствую ничего. Только горечь, изъедающую как прожорливый червь. Хочется вырвать сердце, потому что больно, тянусь рукой и не могу ничего сделать. Я ничего сделать не могу. Уже. Поздно. Слишком поздно.       Не знаю, сколько времени прошло. Как скоро мои стеклянные глаза оторвались от неё и заметили человека. Его не должно здесь быть. В конце концов, это даже против правил. Но он есть. Стоит рядом с ней, прислонив указательный палец к её холодной ладони. Я не вижу лица. Его голова опущена. По-прежнему молчу. Мысли очень тяжело ворочаются в охладевших мозгах. Он Чэйзер. Прекрасно сложен. В офицерском звании судя по форме. Из спецподразделения. Элитный боец.       Нервно сглатываю подступивший комок. И пока думаю, как поступить, из горла сам собой вырывается банальный вопрос:       — Вы кто такой?       Что за идиот…       Он оборачивается. И я ничего не могу разобрать в его лице. На нём маска, холодная и влитая.       — Уже никто.       Он направляется к выходу. У меня по спине пробегают мурашки с его приближением. И поравнявшись со мной плечом к плечу он добавляет:       — Прощайте, доктор Райли.       В меня словно молнией ударило. Незнакомыми спазмами парализовало каждую мышцу. Он уходит. Дверь за ним закрывается. А я стою как забетонированный на прежнем месте. Остаётся лишь схватиться за голову.       Меня так только Флейм называла.       Не отдаю себе отчёта уже ни в чём. Не знаю, как вообще могу двигаться. Выхожу из операционной. Чалман внимательно читает какие-то документы.       — Чалман, — голос даже для меня звучит как-то чуждо, — я тебя когда-то о чём-то просил?       Надо отдать ему должное, отвечает он быстро и без раздумий.       — Нет.       — Теперь прошу. Займись ей сам, пожалуйста.       Он смотрит на меня исподлобья. Но я не вижу в его глазах ни осуждения, ни сочувствия. Молча уходит в операционную.       А через неделю на этот самый стол привезут того Чэйзера с позывным Смауг.