00

Так будет лучше для тебя, Юджи. *** Обблёванный туалет уже норма для неё. Она перестала брезгать ещё две недели назад, но он упрашивал дать ему убрать позже, а после извинялся за то, как слаб. На больных не обижаются, так, Сёко? Особенно, если ты сама взяла больного под опеку имея при этом все риски быть зарезанной, изнасилованной, побитой и так далее и так далее. Сёко не переживает. Сёко больше не нужны причины для переживаний после того, как она похоронила товарища-патологоанатома и промывала самолично желудок другому. В частности, это её работа, а от работы нужен отдых. Пачки сигарет разбросаны по шкафчикам в доме для так называемого и любимого ею “вечернего отпуска”, что на самом то деле поглощает её депрессией. Но раз она привыкла к постоянным перебежкам из палаты в палату, как из камеры хранения в камеру сжигания тел, то и привычным стало состояние депрессии. Она думает, что оно могло бы перерасти в хронический диагноз и порции сигарет граничили бы с порциями гор бутылок из-под дешёвого пива в банках. Шкафчики на обдёртом балконе её старой квартиры заполнены хламом, в частности бутылками, остатками сигарет или еды и дневниками. Она пыталась вести их, но ей вскоре надоело. Шутка. Пока что спасала её только пластинка с пением её родной матери задолго до её рождения. Она думает, что ей нормально, но когда пластинка, что ставится на часовой перерыв, начинает зажёвывается и в конце концов заглушает крики Сёко, то Сёко сдаётся. Ей не идёт быть весёлой, поэтому даже пластинка не желает ей счастья в виде воспоминаний о родном человеке. Хорошо, она послушает судьбу и прекратит слушать музыку вовсе, закрываясь в комнате каждый раз, когда он пытается убить себя. Ей не то, чтобы не надо, ей просто нужны минуты размышлений, а после она запихнёт в его глотку таблетки и уложит спать. Сёко не нравится её судьба. Она думает об этом примерно 12 раз на дню, остальной остаток выливается в тягу к сигаретам и распитие алкоголя на кухне. Каждый раз при виде бардака и очередной недопитой бутылке, свалившейся на пол из её рук, остаток которой она не находит, потому что кое-кто выпил, ей становится тревожнее. Ей стоит прекратить распитие на кухне и закрываться на балконе, но она всё ещё не спросила пьёт ли он на самом деле или выливает в раковину. Ей вообще не нравится думать, но пока она не на улице, ей необходимо занимать себя хотя бы чем-то, чтобы случайно не уснуть или закурить. Слишком много курева в пепельнице, аж вываливается. Пепельница украшена богами, в центре золотыми лентами разукрашена рамка с главным богом, лицо которого выбито аккуратно по овалу. Он выбил его, оно его пугало и делало более сумасшедшим, он ненавидит иконы и обнаружила она такое, когда рамка со шкафа с божьей матерью слетела к херам на пол. Она раскрошилась на мельчайшие кусочки, заставив только что вбежавшую в квартиру Сёко понестись к тому месту. Мальчишка собирал голыми руками стекло, резал себе же острыми концами пальцы и дорывал портрет. Она до сих пор помнит крики про смерть богу. К остальным он относился прекрасно. Её особенно пугал он, когда на лице чёрной кистью выгравировывал линии, ровняя себя при этом с теми же богами на блюдцах её тарелок. Мать подарила их ей, а та, в свою очередь, отдала ему, так как слишком брезглива. Этот ребёнок просто не мог по-другому, он всего-то мальчишка, учащийся бороться со своим заболеванием. Его вины нет ни в чём. – Ты сама решила взять его под опеку – говорит ей её пока что живой товарищ-следователь, лежащий на больничной койке после промывки желудка. Ему ни капли ни жаль её, он знает, что она решилась на это ещё очень давно, поэтому это зона ответственности Сёко. – Да, Годжо, я знаю. Просто иногда мне бывает очень трудно, всё же, он не обычный ребёнок. Мне просто нужно больше времени – заверяет она его, принося в очередной раз цветы – лилии, так любимые им. Она знает, он утратил до жути близкого человека в своей жизни и это способствовало его полной разрухе. После выписки она больше не приходит к нему в палату уже другой больницы. *** – Сёко-са-а-ан... – мальчишка тянет безобидно, но жалобно, она медленно поворачивается и отвлекается от банки алкоголя. Его глаза выражают дичайший страх, будто бы он увидел что-то, что сейчас же отрубит ему голову – около вас.. – Мне дать тебе таблетки, Юджи? – она мельком осматривает его и продолжает «чаепитие», делая ещё глотка два. – Я.. я.. – Юджи, не смелый от слова совсем мальчишка, страдающий от своего тяжёлого диагноза, запинается от страха на каждом слоге – простите, решите за меня… Его взгляд вновь смотрит за спину Сёко, глаза наполнены теперь уже интересом, и он махает кому-то в ответ. Ей не понять, она видит только отчёты и алкоголь с сигами на пару, но она и не старается, ей достаточно. Она думает, что Юджи повзрослел с того момента, как видел его Сатору последний раз. Она улыбается, помня, как он прятался ей за пальто и смущался, глядя на высокого, с убитыми мелированием волосами, голубоглазого незнакомца. Тогда она насильно вытаскивает его за руки и передаёт своему другу, пихая его в «коммуникацию между своими». Он долго мнётся, краснеет, пока голубые полуслепые глаза внимательно изучают его, а затем длинные пальцы касаются его щёк. «Мягкие» произносит незнакомец и немного жмякает, после чего гладит по всему лицу мальчишку, пока тот стоит, боясь даже дышать. Сёко закуривает неподалёку на крыльце, заставляя Юджи растерянно смотреть по сторонам и наконец обратится к её другу. Сатору говорит, что не видит, поэтому без понятия и тогда Юджи расслабляется, немного увереннее начиная задавать вопросы. Сёко отдыхает полчаса на холоде. Она переключается слишком быстро. Её моргание стоило тех воспоминаний, что в мозгу отложились в папку «главное». Должно быть, главное в её жизнь – это они? Она не хочет искать на это ответ, продолжая смотреть на хмурящегося мальчишку, что вот-вот расплачется. Должно быть, галлюцинации могут общаться с ним, а гудящая боль от 3 банки пива её никак не тяготит, скорее наоборот, она чувствует себя с ним на одной волне. Громко сказано, Иери. – Юджи, я схожу за таблеткой, подожди пару минут, – её слова звучат расслабленно, пусть и в голове отдаются эхом, а боль нарастает. Она делает глоток из банки, после чего отводит взгляд от потухшего мальчика. Юджи на самом деле приятный ребёнок, который делает жизнь Сёко в каком-то смысле разнообразней, чем просто походы на работу и отлёживание депрессивной фазы. Задницей делу не поможешь – эта фраза такая родная, но ей слишком лень думать откуда она. Сёко встаёт, подходит к ребёнку и успокаивающе гладит его по мягким розовым волосам, похожим на аномалию или последствия радиации. Его голова чуть наклоняется вперёд, но улыбки так и не появляется. Взгляд прикован к объекту страха и в этой опасной игре двинуться означает смерть. По крайней мере, так думает мальчик, когда его дыхание ускоряется, а глаза перестают моргать. Это напоминает опасные гляделки, в которые он играл в детстве с дедушкой. Но дедушки тут нет, и никто не может помочь ему отвлечься, Сёко просто не знает как, да и ей самой хуже некуда. Его рот ощущает как в него пытаются всунуть таблетку, и он послушно разжимает губы, глотая её на сухую, отказываясь от стакана воды. Он моргает. И отскакивает, падая с дивана, больно ударяясь головой, когда Сёко недоумённо глазеет на того и ставит стакан на стол у дивана. Она не спешит спрашивать, что такое или что не так, знает, научена месяцами, что нужно дать подумать, иначе собьётся и контроль. У Юджи есть замысловатая особенность, что отделяет его от других, но это скорее последствия от родителей. Тут не угадаешь, она взяла его в немалом возрасте и то, потому что он сын брата-близнеца Гето, мерзкого человека. Юджи приподнимается на локтях, трёт ушибленный затылок, а затем смотрит на то, что видит перед собой. Сёко предполагает, что это что-то более мирное. Иначе он бы уже верещал и плакал, хотя по щеке и потекла скопившаяся слеза. Его истерики не раздражают, но всегда вгоняют её в ступор, ведь она сама никогда не успокаивается без сигарет или ножа. Она боится научить его плохому, хотя плохое уже убивает его изнутри, пусть и медленнее, чем её саму. – Юджи – она пытается позвать его, надеясь, что это выведет из транса – Эй, Юджи, слышишь? Его глаза, давно потухшие во мраке его же болезни, смотрят затуманено. Они кажутся более блёклыми, чем на совместной фотографии с Годжо. Сёко чуть трясёт его за плечо, после чего тот вскрикивает и первым делом защищает голову, будто бы его раньше били по ней. Его трясёт, поэтому она приседает и аккуратно убирает руки от его слезливого лица. Если он ударит её за это, как в прошлый раз, она не будет против, ей просто хочется помочь. Он всего лишь ребёнок, но ему уже досталось такое. Не винить же его. – Ты знаешь, я не умею успокаивать, – она с трудом вздыхает, чувствуя, как в горле собирается тяжёлый ком и дальше говорить становится тяжелее – поэтому, пожалуйста, – он утирает слёзы и подрагивающе смотрит на неё – потерпи часик-два и я скажу, чтобы на выходные тебя забрал Годжо. Он лучше знает, что делать, ты помнишь. Она знает, его это очень успокаивает. Его уголки губ дёргаются в улыбке. Годжо особый, она обычная, это видно издалека. Он манит своей природной красотой, она отталкивает нервозностью и стрессом, не каждый захочет быть с двумя проблемами сразу. Она знает, у Годжо их не так много и малыша он просто обожает, даже как-то просил увидеться, но она проворонила и отвечать не стала. Однако сейчас она думает, что могла бы отдать его ему, ведь в случае чего, белобрысый успокоит его за пару минут. Сёко успокаивает его обычно за час. Юджи выглядит более-менее после этого, он отодвигается от неё, вытирает оставшиеся слёзы, всё ещё всхлипывая, и произносит тихое «спасибо». Она устала от своей беспомощности. *** На самом деле, галлюцинации – дело частого характера и Юджи научился игнорировать часть из них, но это крайне редко. Препараты с каждым месяцем дорожают, а симптомы усиливаются и подвергаются мутациям, проявлениям и слюнявостью во рту. В последнее время, он просто пускает слюни, когда спит, а его частые глотки стали обыденностью. Он чувствует себя странно. Он не помнит, как сыграл с Сёко перед отъездом в последний раз, но знает, что это был не он. Годжо встречает его лёгкой улыбочкой, въедается в Сёко и отводит покурить в сторонку, после чего получает по копчику и говорит напрямую. Шёпотом, даже используя незнакомые мальчику слова, а после, изведав всё что требуется, с ухмылкой возвращается к нему. Его волосы ерошат в любимом жесте и как принцессу сажают в машину, после дают подержать руки Сёко. Она знает, он будет скучать по ней, пусть она и не самый лучший опекун и от этого ей хочется разрыдаться прямо на месте. Её губы дрожат, глаза наполнены слезами, и мальчик хочет её обнять, но вовремя вспоминает про договорённости. Напоследок кивает, нежно улыбается и кланяется головой, будто бы прощаясь навсегда. Она вырывает свои руки и отворачивается, закрывая дверь дорогущей машины каблуком. Ей определённо нужна попойка. *** Возможно, машина не самое лучшее место, в котором он бывает. Ему всё ещё тяжело привыкнуть к такому виду транспорта, потому что чрезмерное укачивание влияет на организм, но обблевать машину идея такая себе. Мальчишка чувствует себя удручённо и виновато, ведь он пусть и знаком с этим человеком, но всё ещё ощущает себя не безопасно. Он... никогда не чувствует себя в безопасности. Все эти галлюцинации, меркнущие на фоне голосов в голове и несуществующих звуков, какие-то хлюпанья, касания, прилизывания, это всё формирует отвратительный алкоголь. – Юджи-кун – мальчик дёргается так сильно, что роняет из рук сумку на свои ботиночки и задушено пищит, чуть не заплакав от своей безысходности – ох, всё в порядке? Ему хочется закричать на товарища Сёко из-за этой оплошности. Это сумка Сёко, достаточно вместительная и аккуратная несмотря на то, что ей около 10 и более лет. Ему не хочется, чтобы она была грязной или как-либо ронялась, потому что он считает её хорошим родителем и помощником в его проблеме. Он чувствует, как машина внезапно плавно останавливается и комки рвоты перестают доходить до его рта. Годжо поворачивается к нему, взволнованный тем, что ответ ему так и не дали. Он тянется к сумке и аккуратно даёт её нахмурившемуся мальчику. – Прости, я не хотел, чтобы это было так внезапно – он извиняюще трёт затылок и одаривает мальчика тёплой улыбкой. – Ничего страшного.. – шепчет пострадавший и поджимает губы – просто, пожалуйста.. Он хочет попросить Годжо так более не делать и рассказать о том, что делает в таких ситуациях Сёко, но мужчина опережает его. Тот перечисляет что говорила Сёко и что он просто забыл за слежением за дорогой, что нужно делать. Тогда Юджи чуть расслабляется, и тихая благодарность вылетает с его губ чуть громче, чем шёпот. Остаток поездки они ведут в тишине, ведь до дома белобрысого не менее полутора часа. *** Машина останавливается у блёклого здания, что украшено около входа несколькими гирляндами, а на ступеньках заснеженный коврик приветствует надписью «доброго времени суток, гостья!». Он водит к себе многих девушек? Так думает Юджи, когда его сонного и разомлённого за руку аккуратно выводят из машины, спрашивая про его состояние. Годжо думает, что он похож на гнома, чуть выше Сёко, но намного ниже его самого. Мальчишка бурчит в ответ что-то про сон, но из-за всё той же разницы роста слышимость намного ухудшается. Ботиночки аккуратно ступают по заснеженному коврику, останавливаясь, чтобы спросить про надпись, но похоже, его игнорируют. Годжо бодро поднимается ко входу, открывая дверь и в пригласительном жесте указывает внутрь. Юджи притягивает сумочку к груди, удивлённо осматривая помещение, когда дверь хлопает сзади и его просят потоптать ногами по коврику изнутри, что уже без надписи. Он топает и снег слетает с его ботиночек, а затем сумочка кладётся на полку, и он разувается, оставаясь босиком и топая вглубь коридора. Он поворачивает голову, но в этот момент слышит, как где-то течёт вода с крана, а после идёт на звук. Они моют руки в тишине, а затем Годжо рассказывает о своём доме, проводя экскурсию по комнатам и что в них содержится. Взгляд мальчика в комнате мужчины задерживается на фотографиях, где замазаны лица и на той одной, что лежит стеклом вниз. Он хочет перевернуть её и рассмотреть, но голоса в голове отговаривают его от этой идеи, протяжно стоня о том, как плоха задумка. Он так и не решается перевернуть фото, вместо этого раскладывая несколько своих детских вещей в нижнюю полку шкафа. Ему разрешили, он помнит об этом, но хлюпающий звук с ванной пугает его. Вердикт – он больше туда не сунется. Его мысли прерываются его именем из другой комнаты, после чего он идёт туда, где, как он думает, находится гостиная. Он ошибается и Годжо ловит его за руку при возвращении в коридор. – Юджи-ку-ун, я ведь объяснил тебе несколько раз – выдыхается белобрысый и ведёт его в сторону гостиной, совсем недалеко от той комнаты. – Простите.. – тихо шепчет тот и вспоминает, как мала квартирка Сёко. Он хочет поскорее вернуться туда, ему уже не нравится здесь. – Ну-ну, не извиняйся, знаю, тебе тяжело, поэтому если будут проблемы, говори, пожалуйста. Играть в молчанку я не особо люблю, а занять тебя разговорами и играми намного лучше, чем просто смотреть в стену. Правда же? Он волнительно продолжает махать руками, пока Юджи в недоумении пытается слопать всю информацию целиком. Ему нравится этот мужчина, пусть Сёко и рассказывала, насколько надоедливым он может быть. Он тускнеет при воспоминании о ней и белобрысый перестаёт болтать. Он понимает, что мальчику не просто, но его внимание должно сфокусироваться на чём-то отвлекающем, иначе он умрёт. *** Юджи потихоньку осваивается в его доме в воскресенье. Он уже знает где туалет и ванная, но всё ещё путается в длинных коридорах на кухню, его гостевую комнату и спальню Годжо. Это нервирует его намного больше, чем галлюцинации в комнате ночью, с интервалами на передышку в 10 минут, за которые он не может никак уснуть. Он не будет плестись к товарищу Сёко и упрашивать его поспать с ним хотя бы ночь, потому что ему спокойнее рядом с кем-то. На самом деле в какой-то степени это ложь, но у Сёко только одна спальная комната, совмещённая через рамку с коридором. А ещё он очень гордый, пока не появятся симптомы, конечно же. Юджи думает, что причина в том, что он спит рядом с Сёко больше привязанность, чем испуг, но это было бы слишком тупо. При шизофрении люди, как при апатии, не особо способны испытывать весь спектр чувств. Юджи не стал исключением. Итадори моргает. Мысли у него одни. Мыслей у него много. Излишняя бодрость. Излишняя усталость. Как же он устал. Так он думает сидя на кровати ночью и пялясь в стенку, пока вблизи его лица таращится нитками замотанная тварь. Глазища широкущие, тёмнющие, будто бы обглодал кто, а глазного яблока не видать. Точка белая светится в глазу, как фонарик на плёнке старой отражается. Ему не страшно, скорее тошно от него. Он только один, смотрит, будто бы вот-вот и кости обглодает, как глаза у него, а с них чернеющая дрянь льётся и льётся. Плачет он, как и Юджи, горестно ему, как и Юджи, тепла хочет, как и Юджи Сёко обнять. Обнять, сказать, как скучает, сказать, что с ней намного легче переживать такое, чем тут, в пустоте комнаты, квартиры. Задушливый писк вырывается у мальчишки изо рта. Ему так больно, что он рыдает в голос, плюя на то, что на него и как смотрит, как воют голоса в голове, как подступает рвота. Белые простыни окрашиваются в конечном итоге в рвотный. Он засыпает так, скрючившись сидя, заломив ладони на плечи и глотая слёзы, нюхая этот отвратительный запах. Ему стыдно. Он хочет подохнуть так. *** Утро встречает он слеплеными пушистыми розовыми ресницами. Они склеились от слёз ночью. Лишь бы это не была кровь, как в тот раз, в детдоме, когда глаза не помнили, как плакать и только кровь способна была опомнить их. Он трёт их старательно, чуть ли не скребя, а позже, когда наконец открывает глаза, обнаруживает себя не в гостевой комнате. Волосы взлохмачены, на ресницах остатки пелены, несколько царапин на щеках. Какой Юджи должен вынести вердикт из этого, стоя перед зеркалом и крутя разомлевшей шеей, пока с него спадает белоснежная рубашка. Явно не его одёжка, одеваться так бы он себе не позволил никогда, детдомовские так не одеваются. У Юджи в мозгу только кадры из его печального прошлого и алкоголь, алкоголь, алкоголь. На пару с матерью он запивал её же таблетки, давясь ненавистными котлетами и пюре, что вечно стекало рвотой на туалет. Он пробовал алкоголь у Сёко из недопитых банок, а после его рвало. Он обещал убрать, но не мог даже встать с кровати первую неделю. Она протянулась словно пыль на столетних ящиках, ему было жутко, липко, совестно и противно даже... Даже.. Слёзы катятся по его щекам Даже смотреть.. Задушенные писки становятся громче Даже смотреть на её измученный вид… Его рыдания во весь голос слышит пустой дом Даже всматриваться в её глаза, наполненные сыростью… Он сжимает подол рубахи, горько плача Слишком тяжело.. Его обнимают со спины. Так аккуратно, нежно, со всем своим угодным настроением в эту минуту, а после разворачивают лицом к груди и гладят по щекам. Он знает, плакать при ком-то нельзя, побьют. Он помнит. Он видел, он знает. Но ничего не может с собой сделать, рыдая так, будто бы в последний раз видит свою жизнь. – Я.. я не чувствую себя живым – шепчет он сквозь всё ещё катящиеся по щекам слёзы и лёгкую истерическую икоту – Простите меня, прошу.. Годжо понимает. Очень хорошо понимает этот маленький, беспомощный как Сёко, и он сам, комочек. Когда-то такое уже было в его жизни, но он просто проглотил это вместе с собой внутрь и хотел.. Он сжимает Юджи чуть сильнее в объятиях, начиная плакать чуть ли не навзрыд от воспоминаний. Он боится прошлого, ему так стыдно перед мальчишкой. Его рука мягко поглаживает мальчишку по спине, призывая успокоиться. Он хотел совершить суицид тогда, рядом со своим любимым, которому так и не признался. Признаться, было бы унизительно для него, для юного него, сказать кому-то, что он, по правде, любит. Юность он свою так и не увидел за работой, учёбой и безответными чувствами, с которыми пытался как-то бороться, но ответа так и не получил. Ему тягостно, жалко, скорее даже невыносимо без любимого человека рядом, пусть Сугуру и никогда бы не ответил ему взаимностью. Пусть даже они и разошлись, став чуть постарше, а Сугуру поглотила медицина на пару с подработкой на полставки в той же больнице. Они никогда не были близки к смерти. Так думал только Годжо, пока Гето искал способ уйти и от него, и от себя. Годжо не был глупым. Он просто не хотел замечать, что происходит и надеялся, что всё пройдёт. Не прошло. – Годжо-сан? – Юджи обращается к нему очень тихо, будто бы боясь удара. Мужчина плачет, положив подбородок на его голову и всё также обнимает. Он не хотел, чтобы так случилось. Годжо Сатору очень жаль. Его ладони аккуратно ерошат волосы Юджи, поглаживая их у выбритого затылка. Мальчишке щекотно. *** Понедельник. Время отъезда через 8 часов, это примерно 9 утра и тогда без всяких похвал за то, что он выжил в этой квартире, он вернётся обратно. Юджи надеется, что Сёко не убила себя за это время, потому как её состояние в последний раз разбивает сердце. Он целует покрытое смолой перо Кришны у себя на цепочке и шепчет молитвы. Кажется, это уже стало ритуалом. Это не помогает, но он надеется, что хотя бы облегчит ее ношу также как когда-то она облегчила его одиночество. Он рос совсем один в ряду голодающих и бойких, среди детдомовцев такие ценились и его уважали. Уважение пропало, когда он вырвал руку одному из товарищей. Голос в голове аккуратно подстёгивает его к разговору об этом, занимаясь промыванием мозгов. В конечном итоге это заставляет мальчишку наконец начать говорить с ним и задыхаться от всей ситуации. – Что – он задушено икает, чувствуя у себя на шее ледяные руки. – Что? Ты хотел спросить, что мне нужно, так? – зловещий тембр голоса звучит у него в голове эхом, а рука на шее сжимается сильнее. Юджи кряхтит, стараясь как можно сильнее не думать об этом и игнорировать его. Он должен позвать Годжо. Он умрёт такими темпами. Ему страшно. Его шею отпускают и растворяются в тумане мыслей со зловещим смехом. – Ещё свидимся, малец. – Сукуна – выдавливает из себя Итадори и заходится в дичайшем кашле. Эту ночь он прибывает у Годжо на руках. *** Сёко кажется, будто бы она вот-вот умрёт, когда из её рук вылетает стакан и разбивается на мельчайшие осколки. она медленно тянет зрачки к тому, что натворила и смотрит на это такими же серыми глазами, как синяки у нее под глазами. Мешки, что тянутся будто бы вот-вот заменят ей щёки, поглотят череп или разорвут лицо в клочья и превратятся в одну из нарисованных галлюцинаций Юджи. – Юджи.. – вырывается обессиленно из её губ, и она со слезами на глазах пытается связать его имя и фамилию. Ей жалко этого маленького, миленького человечка. С ним она всегда чувствовала себя невыносимо и горько, ей никогда не было хорошо, она чувствовала себя ужасно. Но когда она сама пошла на то, чтобы якобы отдохнуть от него, в чём уверял её её же мозг, ей стало невыносимо одиноко. Так одиноко, что она готова была жрать пергамент, что она готова была спрыгнуть с балкона и хотела это сделать. Её остановила совместная фотография с Сугуру, Сатору и маленьким Юджи. Сигарета уже заканчивается и вид с седьмого этажа так манит спрыгнуть. Она хочет. Она желает. Ей больно. Помогите девочке. Её взгляд замирает на фотографии у подоконника. Сугуру, один с близнецов Гето, аккуратно держит годовалого ребёнка с пушистыми розовыми волосами, а рядом Сатору держит его погремушки. Слёзы катятся по её щекам, ей не нравится. Крик эхом разносится по улице. В горе она бросает сигарету на ламинат балкона и от злости тушит её ногой, терпя секундный ожог. Она ненавидит себя. Она не хочет жить. Она падает на колени, громко рыдая и вглядываясь в фотографию. Гето мёртв, Сатору почти слеп, Юджи диагностировали шизофрению и скинули в детдом. Её рвёт. Плачь с криками продолжается ещё долго. В конечном итоге, в окне балкона мелькает силуэт. *** Юджи не понимает. Ничего не понимает. Они проспали? Перепутали дату? Возможно, Годжо забыл? Почему он находится до сих пор в его доме? Ему кто-нибудь вообще даст ответы на эти вопросы? Его глаз который раз дёргается. Он не может это контролировать, пусть и пытаетсчя успокоиться. Годжо в своей комнате с кем-то нервно переговаривается, пусть и пытается быть тише. Стены для Юджи вновь стали как картонные коробки, в которых ему в детдоме приносили пожертвованные вещи. Он перестаёт слушать, скорее пытается сконцентрировать внимание на воспоминаниях. Они очень мутные, такие, непривычные, очень вялые и скользкие. Ему не нравится, он встаёт с кровати и аккуратно крадётся по коридору в спальню белобрысого. Дверь приоткрыта, сам он метается нервно по комнате и говорит обрывками фраз. Он ругается с кем-то? Так много вопросов за сегодня, но так ничего и не было сказано. Стоит ли дальше подслушивать, когда ответ всегда можно спросить? Юджи не отходит от двери. Он должен спросить. Странное ощущение в грудной клетке не даёт покоя с того дня, как он уехал. Он думал, это хорошая идея, ошибался. Внезапно дверь отхлопывается и Годжо удивлённо смотрит на мальчишку. В его глазах проносится всё: от гнева до грусти. Лицо искривляется. – Простите – начинает мальчик первым, пристыженно опуская глаза и мня ту же рубаху у бёдер. – Всё в порядке – его голос дрожит. Он нервничает? Почему? – Годжо-сан – Юджи старается обращаться к нему уважительно, надеясь, что это отвлечёт его – о чём вы говорили по телефону? Годжо дёргается, будто бы его кипятком облили. Его губы кривятся, а выражение лица напоминает кислый лимон. Он явно не хочет говорить об этом. – Ох. Я.. – он громко вздыхает, сглатывает, а затем думает. Минуту. Две. Три. Они так и стоят так. Один держит косяк и дверь, а второй смотрит на него как на зачарованного в ожидании хотя бы какого ответа. Годжо берёт руку мальчишки и аккуратно закрывает за ним дверь, пока они идут в гостевую комнату. Юджи вспоминает, что ему не во что одеться. Он надувает губы и смотрит на высокую фигуру, после чего тяжело вздыхает и следует за ним. Комната кажется уже, чем раньше, а в углу, словно пеплом нарисованный, стоит козёл с бриллиантовыми глазами. Юджи корчит рожицу и зевает, когда его садят на кровать и садятся рядом. Козёл тоже садится на четыре лапы у тюлей, ему более, чем нормально. – Юджи – мужчина обращает внимание мальчика на себя – послушай, я не умею говорить мягко, жизнь не научила поэтому.. Он задерживает дыхание. Сердце мальчишки ускоряет темп, глаза чуть приоткрываются, ожидание заставляет гадать. Они не смогут уехать? Может, погода плохая или чего ещё? У Годжо кто-то умер? Ему нужно надолго уехать? Дело в самом Юджи или? Это потому, что он не посещает школу? А что, если это, наоборот, что-то более мягкое? А если он приувеличивает? - Сёко мертва. Мальчик снова остаётся совершенно один. *** Уходя на работу, Годжо видел, как слёзы, даже во сне, катились по щекам мальчишки, что весь день прорыдал и не смог успокоиться даже под ночь. У него чудом всё ещё лились слёзы, а после снотворного он более-менее успокоился и уснул. Надолго ли? Нужно ли было ему вообще об этом сообщать? Да, нужно. Годжо на своей шкуре пережил такую «великую» тайну и больше никогда не сможет смириться с этим. Он просто надеется, что с Юджи всё будет полегче. Он сильнее. Он справится. Так будет лучше для тебя, Юджи. *** Итадори Юджи не справился. Его окровавленное тело распласталось по впитавшим кровь полубелым простыням. Предсмертная записка с одной стороны указывала на самообвинение и извинения, с другой каплями крови и кистью было выгравировано имя. «Сукуна»