Пока никто не видит

      Плутам полагается быть скрытными. Незаметными. Невозмутимыми. Касадор явно знал, какого эльфа претворял в своё отродье: Астарион — вампир осторожный и хитрый, ни разу не навлёк на замок ни толпу деревенщины с кольями, ни охотников на нежить, ни даже лишних подозрений. Он знает, как держаться подальше от посторонних глаз, знает, как раствориться в толпе, в тени, в музыке таверны, в чьих-то губах…       Астариона не видят. Ни братья, ни сёстры, ни хозяин, ни крысы сырого подземелья. В такие моменты он позволяет себе шипеть сквозь зубы страшнейшие проклятья, известные роду эльфов, выплёвывает каждое слово с ненавистью и нескончаемым, удушающим страхом. Спина болит, как же болит! Раны кровоточат, горят, словно бы повёрнутый ублюдок продолжает скользить по ним своей «иглой», но кричать нельзя. Нельзя, иначе увидят. Потому Астарион крепко стискивает зубы, клыками впиваясь в собственную кожу, и сипит, ломает ногти о каменный пол, со скрипом стирает эмаль, только бы не привлекать ничьё внимание. В подземье тихо.       Удаляясь с всеобщего обозрения, Астарион порой садится в углу трактира, рычит что-то хозяину заведения и залпом вливает в себя графин крепкого красного. Он прячет озлобленное лицо за случайно свистнутой шляпой и тянется к следующей бутылке — пить больше, ещё больше, лишь бы не видеть всех этих физиономий, не различать в тумане спирта ни голосов, ни сальных взглядов, ни запаха потных тел, которые скоро окажутся в его постели. В городе Астариона знают как обаятельного, ласкового эльфа, который никогда не прочь поразвлечься хоть с гномом, хоть с гоблином. То, как перед этим он напивается и давится дешёвым пойлом, народу видеть совсем не обязательно.       Однажды ночью вампир просыпается, сдавленный вопль застревает в его горле, не давая вдохнуть. Образ хозяина, монотонно диктующего условия их договора, всё ещё отголоском звенит в голове, и Астариону требуется несколько секунд полного оцепенения, чтобы осознать, где он и что происходит вокруг: костёр неподалёку всё ещё горит, спящая Карлах упорно пытается победить в схватке с воздухом, Уилл сонно пинает её в бок, и та недовольно хрюкает. Лагерь окутан теплом приближающегося рассвета. Сглотнув слюну, вампир тихо поднимается со своей лежанки и неслышным шагом направляется в сторону леса, не желая попадаться никому на глаза. Он садится на камень где-то на склоне горы и опускает голову на колено, шумно выдыхая через нос. Светлеет. Яркие солнечные лучи пробиваются сквозь листву деревьев, почти ослепляя Астариона — он жмурится, по привычке кидается в тень, уже готовый скулить от боли ожогов, однако лишь ощущает на себе приятное тепло. В недоумении он высовывает нос из укрытия и подставляет руку под поток света. Задумчиво хмурится, привычным движением сбрасывает рубашку и встаёт прямо напротив своего ещё недавно злейшего врага — солнца. Никаких криков, никакой агонии и смерти — ласка колесницы дня приятно обволакивает кожу, согревает и утешает после дурного видения. Вампир медленно закрывает глаза и мурлычет, раскинув руки, вдыхает свежий воздух, нежась в тепле. Отныне утренние ванны становятся регулярными… и уединёнными. Так спокойнее.       Вскоре, когда на лагерь обрушивается очередное заклинание Гейла, укутывая всё льдом, Астарион возмущается громче всех — своего-то тепла у него нет, будьте добры посочувствовать! Зажжённый огонь не слишком спасает. Острые покрасневшие уши дрожат, нос то и дело шмыгает, а длинные ровные клыки в задорном ритме отбивают не иначе как чечётку. Снег лежит тут и там внушительными белыми горками, из которых переодически высовывается не менее белая глазастая морда: сугроб из Шкряба выходит отличный, пускай и лающий, с вечно крутящимся хвостом. Астарион выдёргивает из клюва подкравшегося медвесычика кусок, очевидно, очень вкусного одеяла, и придвигается ближе к костру. Всем своим видом вампир показывает, как ему не то что безразличен, а даже неприятен зверинец, который тут устроили остальные. Подумаешь, милые, мягкие комочки! Он закатывает глаза. Той же ночью, как только лагерь засыпает, отчаянно кутаясь в свои одеяла, Астарион на цыпочках подползает к разбитой лодке, в которой находит пса и медвесычика. Он жестом манит их ближе и осторожно, лишь бы не издать ни звука, ведёт к своей палатке. Уж этого увидеть не должен никто. Ни единая живая или мёртвая (Иссохший, не подглядывай!) душа. Так думает вампир, носом утыкаясь в тёплое перьевое пузо, руками притягивая Шкряба к груди. Глупая собака, глупый медвесыч, глупый зоопарк, громко, непозволительно громко храпящий на Астарионе, своим весом придавливая его к полу. Глупый, нет, туполобый и совершенно безмозглый Гейл со своими фокусами, вся эта совершенно идиотская ситуация, всё это! Раньше скрывался от смерти и пыток под носом поехавшего хозяина, а теперь прячется в обнимку со зверьём — как так вышло вообще?!       Астарион фыркает и щурится. Ну и пускай. Если худшее, что может случится, когда его обнаружат — это пара насмешек и какая-нибудь нелепая кличка, а не рвущиеся сухожилия и заточение в склепе, то пусть будет и так. Такие прятки можно и потерпеть.       Да, плутам полагается быть скрытными. Незаметными. Невозмутимыми. Астарион тоже плут. Плут, теперь главная проблема которого — скрыть свою любовь к солнечным ваннам и пушистым хвостикам.       Астарион улыбается сквозь сон.