this is what it feels like

«Ах, в сказке победило вновь добро. А зло коварно было и хитро. Ах, если б было так всегда — какая жизнь настала бы тогда!» м/ф «Летучий корабль» 1979г. Его глаза — земля, просыпающаяся после зимы. Ресницы — травинки, тонкие, лёгкие, подрагивающие под ещё мёртвым солнцем. Голос — ветер, приносящий хорошие новости. Хорошо рядом. Сначала опасно было, теперь легче. Нет, всё ещё тревожно, но притуплено — лезвие сточенного ножа — безопасно, пока не сорвалось и не резануло до красного мяса. С ним — лёгкая царапина, пощипывающая время от времени. Рука в руке. Губы на губах. Тускло-обшарпанный подъезд отдаёт розовым. Тепло. Их любовь — фары, мерцающие в тумане будней. Когда отец и мать перекидывают лютые взгляды, как горячую картошку, у неё внутри летнее солнце. Скрипка рождает нежную мелодию, колыхающую воздух — бабочки в животе. Время, их общее, каждодневно долгожданное время. Голубая куртка горит на фоне серого неба. Он бежит быстрее троллейбуса. На лице улыбка до ушей, а кровь под носом — алые цветы. Пока родители на работе, в их распоряжении чай и телевизор с мультфильмами. Седая ночь сменяется сказочными напевами. — Ах, если бы сбылась моя мечта, — подпевает она Забаве. «Какая жизнь настала бы тогда…» — он заканчивает в своей голове. Уже не думает, что это по-детски. Смотрит на неё, любуется блескучими глазами. — Вот бы сюда летучий корабль, — протягивает она мечтательно. — Раз, и улетел, куда захочешь. Каждый вечер он уходит, не дожидаясь её родителей: какие-то пацаны зачем-то ждут в хоккейной коробке. Плетётся, снимая улыбку, кладёт в потайной карман, чтобы не украли. Здравствуй, понурый уличный костюм с кровавыми потёками, сигаретным дымом и грязными брызгами на штанах. А утром достаёт спрятанную, старательно расправляет и цепляет на лицо — пускай только она ей наслаждается. Ради неё бережёт от костистых пацанских кулаков. * Новенький видеосалон в стареньком помещеньице. Рабокоп, выведенный гуашью цвета артерий, висит на стенке, приманивая копейки и рубли в задрипанных курточках. Он сегодня занят. Хороший мальчик в школьной форме с галстуком (где-то одолженно-украденном) всем своим видом поздравляет отца. А она не задаётся вопросом: почему не позвал? Значит, так надо. Кипенный фартук, коричневое платье. Хорошая девочка сидит и выписывает очередные буквы хлипкой кисточкой, время от времени разглаживает помятые купюры, протянутые хиленькой ручкой. Шумно. Кровь на затылке универсамовца. Закавыченный видик в руках с кружевными манжетами. Машина. Красно-коричневые стены и деревянные стулья. Никто не тронет — слово пацана. Пацаны уходят, но один остаётся. Пацан, желающий подождать до её шестнадцати лет. Пацан на зелёной машине с разбитыми у школы зеркалами. Пацан подаёт мороженое и включает видик. Тревожно, но не как с ним. Здесь, словно идёшь по тропке через трясинное болото — шаг влево, шаг вправо — с-м-е-р-т-ь. Чудные парики мельтешат в глазах. Стоны звенят в ушах. Сердце колотится. Тело пришито к стулу. Лишь бы это был сон. Делает вдох. Медленный вдох. Вскакивает — шаг влево, бежит к двери — шаг вправо. Р-а-с-с-т-р-е-л. Болотная гниль грязно-табачными пальцами лезет под чистенький сарафан. Болотная гниль оплетает тело: чем больше барахтаешься, тем быстрее умираешь. П-е-р-е-п-о-г-р-у-ж-е-н-и-е. * — Поехали домой сестрёнка, — ещё один пацан. Ненавидит их всех. Всех, кроме него. Полететь бы домой. Быстро, хоть на ступе, хоть на летучем корабле. Спрятаться под одеяло. Закрыть глаза. Затеряться во сне и плутать по тёмным лабиринтам, рассыпаясь в бесконечности. Качалка. Ещё пацаны. Пятна вместо лиц. Скрип голосов. Потная кожа и алкогольно-табачная вонь. Душно. Тошно. Она молчит. Мнет пальцами и без того измятый фартук. Тень, замершая на стуле. Разбитое зеркало, что отражает колко-подозрительные взгляды. Пацаны спорят. Не вслушивается — слова пролетают мимо. Он ведёт её в квартиру. Не узнает его лицо. Трескается. Расплывается. Не может ухватить образ: плавает туда-сюда багряными пятнами. Вот мама обнимает. Вот уже орёт на кого-то. Кто здесь? Вот папа режет воздух молчанием. Вот шепчет, но недостаточно тихо: позор. Позор. Позор. * Утро. Родители молчат. А ей чего-то не хватает: добрых слов, материнских объятий. Никогда не хватало. Скрупулёзно собирала каждое ласковое слово и откладывала в шкатулку — до сих пор полупустая. Вместо этого — сплошные мешки со стеклянным материнским лицом и отцовскими запоями, а наверху — пьедестал, на котором громоздятся «малолетняя шалава» и громко говорящее молчание. Она называет это богатым приданым. Кто-то скребется в дверь. — Айгуль. Айгуленька. Знакомый голос. Нежно-любимый в счастливом прошлом. Потерянный или позабытый там же. — Скажи, что ничего не было. Выстрелом в спину. Тупым ножом по сердцу — теперь виднеется красное мясо. Кровоточит. Извергается куда-то в тело. Тяжело. Холодно. — Не было. * Загнанный олень не прощает охотника за капкан, ломающий конечности. Она не знает, кого прощать. И не хочет. Мать снова каменная. Отец стеклянно-водочный, с разбитым носом. А она — стена, которую не видно за ковром. Стена, которую скрыли за якобы повреждённую суть: обшарпанную краску, сколотую штукатурку. Им больше нравится ковёр, даже по-дурацки раскрашенный, из моды вышедший, пылью сверкающий. * Косо-криво сбежала от отца. Опять. Пускай эта дискотека будет, как их первая: танцы в круге, можно без драки, только танцы. Позади — родительская безучастность. Впереди гильотина. А нет — милые улыбки. Медленный танец. Он обнимает. Она кладёт голову на плечо. Теперь сама верит: ничего не было. Не было. Не было. Взрывы шёпота заглушают музыку. Никто больше не танцует. Пытливо-презрительные взгляды. Фантомы пальцев, указывающих на неё. Вода, расплёсканная на пол — стекающая по бёдрам кровь. Его нет. Исчез. Оставил. Предал. — Айгуль! — его зов лишь эхо в голове. Снег попадает в ботинки. Слёзы — кислотный дождь. Внутри оползнями разрастается пустота. Чёрная дыра пожирают материю. Вселенная умирает. Умерла тем вечером. После — попытки склеить нечаянно разбитый хрустальный сервиз, так и не дождавшийся своего часа. Струны режут пальцы, а бабочки — внутренности. Отец и мать закрывают глаза, равнодушно вздыхают, пока внутри дотлевают красно-оранжевые угольки. * Идёт в школу. Замотанная душащим шарфом, смотрит сквозь отца, ищет голубую куртку — готова простить, пусть только придёт. Не приходит. Слушает отца в пол-уха: знает наизусть, что не хочет сказать. Не до уроков — стоит в дверях. Опять пятна вместо лиц. Блеклые тени в блеклых куртках. Прикрывает дверь за собой. Снег хлюпает под ногами. Скрипка тяжелит руку. Каменная мать сёрбает обед на фоне жухлого окна. Пресный серый суп. С удовольствием похлебала бы материнские слёзы — был бы момент, достойный шкатулки. Увы, мать предпочитает соль вместо слёз. Сыпать на раны. Нетронутый суп шлёпает по унитазной чаше, шумит вода. Под ногами скрипят половицы. Скулит деревянная рама — не хочет становиться соучастницей. Она цепляется глазами за людей, целится в голубую куртку, которой нет. В голове летучий корабль. Думала: она Забава, вызволенная добрым молодцем из лапищ чудовища. Оказалось: Водяной, утопленный гнилым болотцем. «Земля прощай. В добрый путь». Детская глупость. Воздух царапает лицо, обнимает холодными руками и…небрежно роняет. Предатель. Ещё один. * Его глаза — кладбище. Ресницы — листья под мёртвыми деревьями. Голос — унылое карканье ворон. Кровь на снегу — непролитые пацанские слёзы.