***

Эскал, князь веронский, был у Мередит величественным и надменным, затянутым в высокие сапоги и короткие белые перчатки, ступающим медленно и спокойно. Зал затаил дыхание, каждый боялся ненароком привлечь внимание разгневанного князя, и одновременно с этим невыносимо желал поймать хоть один его взгляд — пускай страшный и обещающий кару нарушителям городского спокойствия. — Эй, вы, люди, — Мередит остановилась на миг, на вдох, подыскивая более подходящее для нас слово, - звери, / Что гасят пламя ярости зловредной / Фонтанами багряными из вен, / Под страхом пытки из кровавых рук / Оружие больное бросьте наземь / И слушайте, что скажет в гневе князь! Мы двинулись, на секунду выныривая из оцепенения, в которое ввёл нас взгляд князя, но только лишь за тем, чтобы разжать сомкнутые на рукоятках кинжалов пальцы. Тяжёлый металл, ударившись о мрамор, глухо зазвенел. Мередит посмотрела на меня — её брови были изломаны раздражением, а губы подрагивали, словно удерживая гораздо более жестокие слова, чем те, что были предложены ей Шекспиром, — наши взгляды встретились, и я, подобно одной из жертв Медузы Горгоны, окаменел, не смея моргнуть. Так Мередит смотрела на меня в первый день после каникул, но только тогда в её взгляде была ещё и уязвимость, выдававшая чувство. Теперь же, защищённая образом веронского князя, она возвышалась надо мною неумолимой скалой, и я был волной, которая должна была о неё разбиться. — Три схватки, порожденные словами, / Мир наших улиц трижды нарушали, — её голос звенел для всего зала непоколебимой правотой слепой Фемиды, и только я слышал в нём иные ноты. Сожаление. Обида, скрытая за напускным равнодушием. Короткое ”Ну конечно” на другом конце телефонного провода. — И граждане почтенные Вероны / Разоблачались из одежд приличных, / Чтоб алебарду старую поднять / Рукою старой, омертвевшей в мире, / И злобу, вас мертвящую, унять. Я смотрел на Мередит снизу вверх, и сейчас это казалось единственно верной точкой наблюдения. Стоять с ней вровень было бы дерзостью, граничащей с безрассудством. Мой взгляд бегал от сверкающих носков её сапог к тугой косе, будто бы не заплетённой, а целиком отлитой из меди, и обратно, пока она не вздёрнула моё лицо за подбородок, заставляя встретиться с нею взглядом. Я содрогнулся, увидев выражение её глаз. ”Ты хочешь спать со мной или всё-таки предпочтёшь с Джеймсом?” — Кто впредь на наших улицах дерзнет / Нарушить мир, за то заплатит жизнью. Её глаза смотрели на меня холодно, со сдержанным раздражением, которое она делила с князем, и скрытой в глубине зрачков горечью, принадлежавшей только ей. Я смело выдержал зрительный контакт, взглядом пытаясь передать своё раскаяние за участие в потасовке и искреннюю преданность князю. Даже если бы мне позволено было бы сейчас что-нибудь сказать, сказать мне было бы нечего. Князь слегка скривил губы, то ли со злобой, то ли скрывая презрительную улыбку, и отвернулся — я на миг оказался ослеплён лёгкой тканью его плаща, хлестнувшего меня по лицу. Мередит словно бы вмиг забыла о моём существовании, и я ощутил досаду от потери её внимания. Но оказалось, что, не будучи целью обжигающего взгляда высочайшей особы, гораздо легче было рассмотреть саму Мередит. У неё всегда была хорошая осанка, но сейчас её спина была нарочито, почти неестественно выпрямлена, от чего вся она казалась одновременно очень властной и очень хрупкой — дунет ветер, другие задрожат, пригнутся к земле, а Мередит закачается, заскрипит да и и разломится пополам. Она почти не двигалась, если в том не было необходимости, точнее, каждая её конечность двигалась будто бы без участия остальных. Когда ей нужно было идти, двигались ноги, когда нужно было говорить — двигались губы, и из-за этой скупости на движения, каждое надёжно приковывало к себе внимание зачарованного зала. Она взглянула на одну из девочек, затем на другую — те затрепетали и потупились. Едва голова её повернулась к Колину — так же, без какого-либо участия в этом движении остального тела — тот отвёл взгляд, изображая скуку, но на деле не желая повторять участь всех остальных. Мередит посверлила его глазами пару секунд и отвернулась. — На этом всё покамест, разойдитесь, — коротко приказала она, и я выдохнул с облегчением. Мы замешкались, подбирая кинжалы, и я только с третьей попытки ухватился непослушными пальцами за рукоятку своего. — Под страхом смерти, повторяю, прочь! — она повысила голос. Краем глаза я увидел, как Колин и одна из девочек вздрогнули, а потом все мы, как один, вскочили на ноги и разбежались из центра зала. Мередит развернулась к нам спиной. Я проводил её взглядом. Голова её была надменно вскинута, одна из затянутых в перчатки кистей лежала на рукояти шпаги. Она уходила медленно, с достоинством, как человек, которому принадлежит время, и конец её княжеского плаща полз по ступеням, словно огромная змея, прилипая к торцу каждой ступени, облизывая проступь и снова взбираясь по отвесной поверхности на следующую вершину. Наконец, Мередит исчезла.