Часть 2

У нас у всех это есть, эта темная сердцевина. Она делает нас людьми. И если мы узнаем, что это, если нам хватит духу поднести ее к себе и признать своей, мы станем больше, чем людьми. Убойный цех — это то место, где мы достигаем совершенства. коровы мэтью стокоу

за окном медленно и плавно плыли багажные перроны, составы на запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. до этого я очень редко выбирался куда-то за город. мать не велела мне отходить ни на шаг, всегда держала меня за мокрую руку и не позволяла смотреть по сторонам, будто боялась, что кто-то увидит мое безобразное жирное лицо. часы показывали половину шестого. слава наверняка уже ждал меня на вокзале. в плеере тихо пиликало что-то из репертуара nine inch nails. я топал ногой в такт и подпевал: — just how deep do you believe? will you bite the hand that feeds? я почти не нервничал — моё доверие к славе было огромно. как никогда — я никогда никому не открывал сто процентов своей личности, не выворачивался наизанку. в тамбуре зашипели разъезжающиеся двери, я схватил сумку и направился к выходу. — иди-иди-иди. на вокзале пахло съестным, снегом и куревом. кричали дети, колёсики тележек и чемоданов стучали по гололёду, гудели голоса. я почти потерялся во всём этом пёстром многообразии, когда услышал откуда-то сверху: — ну чё, кис, одна тут отдыхаешь? — чья-то тонкая мягкая рука опустилась на моё плечо. это был слава. — не боись, все свои. не замёрз стоять-то? пойдём. в его гниющих зубах была зажата сигарета. тонкая и длинная, кажется, с кнопкой. он выпустил пару колец дыма мне в лицо и улыбнулся, обнажая ряд неровных жёлтых зубов. на паре из них я даже трещины видел. интересно, каково было целовать славу? это ведь тоже акт каннибализма? своего рода. самая начальная стадия. — а ты куришь? — спросил он. — не-а, даже не пробовал никогда, — смущённо почесал затылок я. — м, серьёзно? а не хочешь? ну на, попробуй, — он протянул мне ещё одну из пачки и поджёг. пробовать я не особо хотел, но надо было. сигарета была горькая, дым разъедал ротовую полость и заставлял кашлять. потом я нащупал зубами кнопку и разгрыз её, стало поприятнее, но всё ещё нещадно драло горло. — как ты это куришь? — сморщился я. — молча. с тихой грустью, геночка, — он впервые обратился ко мне по имени. это было очень приятно, но странно, — знаешь, ко всему можно привыкнуть. я, кстати, почему-то думал, что ты сильно выше. а ты вон какой маленький-хорошенький. прям куколка. фарфоровая, дорогущая такая. только похудел, это досадно. я нервно усмехнулся и сжался. я похудел всего на несколько килограммов, почему это было так заметно окружающим? мясная клетка истончалась, но имело ли это значение? я мог хоть отращивать её, хоть пытаться уничтожить, но выбраться из неё быстро без посторонней помощи бы не получилось. он странно на меня смотрел, когда я ел, пил, улыбался, о чём-то рассказывал. неотрывно смотрел и постоянно пытался прикоснуться. его взгляд лип на меня, как муха на варенье. — слушай, а ты дома кого-нибудь предупредил, где ты? на работе там, мало ли? — да некого особо, слав. с коллегами я не общаюсь, с матерью… — отлично, — перебил он меня и мягко улыбнулся, но в этой улыбке чего-то не хватало. она ощущалась ненастоящей, будто улыбается манекен или портрет, скульптура, но не живой человек, — просто замечательно. он повёл меня к себе. дома у него пахло так, как в детстве пахло в мясных лавках. этот запах показался мне знакомым, даже родным. — детка, а что бы ты хотел, чтобы я сделал с твоими остатками? с остатками мясной клетки, то есть, — неожиданно спросил он меня, помогая стянуть куртку. — мне решительно все равно. помнится, ты хотел её съесть? я практически не думал о ней весь этот день. только о настоящем себе и приближающемся абсолютном счастье. о свободе, сладкой, доселе неизведанной. я хотел наконец вдохнуть, шагнуть, расправиться. больше ничего. это было так близко, я почти мог это чувствовать. радость искрилась внутри. я улыбался сам, без напоминаний и уговоров — в кои то веки. — да, а что на счёт косточек? впрочем, это неважно. пойдём. в комнате, которая когда-то, наверное, служила гостиной, было холодно. посередине стоял железный стол. тяжёлый, без бортов. рядом на тумбочке лежало множество ножей разного размера и вида, тесак, топорик, молоточек для отбивания мяса, солонка и перечница. все это я уже видел на фотографиях, но ощущения были совершенно не те. — ты не против, если мы… сделаем это на камеру? иногда славу было сложно понять, но я был в такой эйфории, что мне было глубоко наплевать. я просто согласился. он протянул мне пачку каких-то таблеток и достал камеру. — разденешься сам или мне помочь? — он подошёл ко мне и осторожно принялся раздевать. стащил сначала футболку, затем штаны вместе с бельём. мне было неловко и даже жутко, я сгорбился, стараясь не показывать ему клетку во всей красе, — ну, не зажимайся, давай. он помог мне взобраться на стол — это было сложно, я кряхтел и ругался, но его лицо выражало нечто, схожее с умилением. с таким обычно смотрят на маленьких детей или котят, щенков, цыплят. на меня так никто никогда не смотрел. он поставил в камеру чистую болванку и начал снимать. — представляться не нужно, просто скажи, что не против того, чтобы тебя… чтобы твоё тело было съедено. ладно? — говорил он мягко и вкрадчиво. я приказал губам: — говори-говори, — шепчу, — я не против того, чтобы моё тело было съедено. — умница, — слава нашёл, куда деть камеру и подошёл ко мне вплотную. противно заскрипели новые голубые латексные перчатки. тяжко дыша, слава приблизился к моему лицу и прошёлся языком от губ прямо до глаз. он идёт самым кончиком языка по векам, затем переходя на щёки. — зубки можно бы и выбить, кис? что думаешь? — он почти шептал. как мастер, безумно увлечённый работой. на его лице, кажется, был экстаз. наверное, это так называется. я вижу в его улыбке что-то не то. что-то н       е             т                   о слишком ему нравилось возиться с моим орг*низмом. — ладно, нет, я хочу твою мордочкину косточку в качестве пепельницы. ладно? ты не будешь против? я попытался помотать головой, но не смог. мой взгляд был сосредоточен на куске белой кожи в славиных желтых грязных зубах. я чувствовал, как мясная клетка становится легче и легче. это было сладкое, невозможно сладкое чувство. это было одновременно больно и щекотно, будто сотня диких, хоть и добрых зверей лижут меня, шершавыми-шершавыми языками постепенно сдирая кожу, иногда прикусывая в знак признательности. — закрой-ка глазки. — закрой-закрой-закрой, — я не слышал, как говорю и не понимал, говорю ли я. впервые в жизни. только чувствую, по моим щекам течёт что-то очень красное. впервые я почувствовал нечто подобное. мне было удивительно легко, когда я я яяяя яя не моя гадкая клетка, не мясо, налепленное на меня, а я, потрясающая сущность, сильная, ловкая, живая-живая-живая и, что самое прекрасное, потом не было ничего, ведь свободному человеку не нужна такая скверная память я, оглохший и освежёванный, просто утонул в этом «чём-то красном».