Часть 1

— Минерва! Его голос — тихий, вкрадчивый, от которого у студентов тут же бежал холодок по коже и непроизвольно в груди поднимался страх, раздался у самого выхода из большого зала, прокатился по пустому коридору и замолк, оставив только лёгкое воспоминание. Ей же, впрочем, грешно было бояться, она знала и учила Северуса с самого детства, так что и сейчас развернулась легко и непринужденно вскидывая подбородок. — Да, Северус, я внимательно слушаю. — Какого драккла образовательную лекцию для третьего и четвертого курсов в этом году предстоит вести мне?! Он кипел, бурлил подобно котлу с особо опасными и дорогими ингредиентами, сжимал зубы и кулаки, но не позволял всему этому выплеснуться наружу. Надев маску отстранённости, он смотрел на заместителя директора. Та в свою очередь чуть устало приспустила очки, протёрла их рукавом мантии, и вздохнула, вновь водрузив на нос. — Мне больше некого поставить, Северус, — наконец ответила она. — Ты сам посмотри — вокруг тебя из достойных преподавателей никого, кого бы дети стали слушать. Разве что Люпин, но… — она задумчиво покрутила кистью ладони в воздухе. — Нет, не думаю, что он подойдёт. Она сделала ещё шаг в сторону арок, пройдя через которые можно было попасть на движущиеся лестницы. Те, в свою очередь, вели её к коридору, пройдя который и повернув налево в самом конце, можно было оказаться в её рабочем кабинете. Северусу же, чтобы вернуться в подземелья Слизерина, необходимо было пойти в противоположную сторону и там отыскать тяжёлую дубовую дверь. За ней был вход, потом извилистый коридор и, наконец, вход в гостиную, а чуть дальше и его личные покои. В отличие от Минервы, декан Слизерина предпочитал относительную близость со студентами. Однако он отправился за ней, всё ещё говоря холодно, пытаясь вырваться от столь неприятной обязательности. — А если вы проведёте эту лекцию, Минерва? Не думаю, что вы не сможете угомонить… Он не договорил, потому что она резко развернулась и круто посмотрела ему в лицо, недовольно поджимая губы. — Это не моя прихоть. Я и так веду эти лекции каждые два года для девушек. Увольте и потерпите в этом году, Северус, обещаю, в следующем я найду другого кандидата. Он фыркнул. В Хогвартсе найти можно было всё, кроме, разве что, человека, способного донести до подростков тринадцати-четырнадцати лет всю важность контрацепции и опасности использования заклинаний определённой направленности. Школа Чародейства и Волшебства была отнюдь не местом сбора тибетских монахов, и ежегодно (пик этого периода приходился примерно с середины февраля по конец мая), в больничное крыло попадало несколько девушек, а иногда и парней, неправильно… Кхм. Неправильно применявших заклятие увеличение или растяжения. Да и случаи беременностей студентов как-то участились. И хорошо, если бы это были выпускницы! Ну покинули бы они школу через пару месяцев, авось, никто и заметить бы ничего не успел, но залетали-то в основном пятикурсницы! Именно по этой причине лет двадцать назад в Хогвартсе и ввелась так называемая «образовательная лекция», вести которую должны были преподаватели своими силами. Северусу за его недолгий, в общем-то, срок преподавания это сомнительное удовольствие выпало впервые. Но деваться было больше некуда. Он помрачнел, всем своим видом показывая, что данный расклад его не устраивает, и круто развернулся, отчего мантия взметнулась. Бесшумно он двинулся в обратном направлении, пока Минерва чуть устало качала вслед ему головой. Ничего — думала она, — остынет. А у детишек поди и мозгов прибавится после такого-то лектора! *** Лекция была назначена на послеобеденное время субботы. Парни третьего и четвертого курса Гриффиндора шумели об этом за столом, когда в Большой зал соизволил явиться национальный герой. Всё ещё зевающий и растрёпанный, он упал на привычное место между Роном и Гермионой и только сейчас заметил всеобщее оживление. — А что происходит, Рон? — спросил он, не отрываясь от разглядывая школьной еды и выбирая, что взять на завтрак. Рон страшно выпучил глаза, что-то экспрессивно промычал с набитым ртом и дело как всегда спасла Гермиона. Она вздохнула, аккуратно откладывая свою вилку, и резко развернулась к Гарри. — Разве ты не знаешь? Объявление висит в гостиной уже неделю! Сегодня будет образовательная лекция! Правда, там не сказано по какому предмету... И я весьма сбита с толку тем, что так много людей горит желанием поучиться, но… Она не договорила. Рон, наконец проглотив свой завтрак, тут же потянул друга за плечо и жарко зашептал ему на ухо тему этой лекции. Ему всё рассказали близнецы, у которых лекция прошла два года назад. Гарри резко смутился от этого объяснения, покраснел и даже чуть закашлялся, пытаясь переварить услышанное. — А кто… — тоже шёпотом начал свой вопрос Гарри, чтобы не разрушать святую уверенность Гермионы в том, что их славный и благородный факультет решил наконец-то поучиться уму-разуму. — Будет её вести? — Ещё не известно, но я слышал, что это будет профессор Снейп. — Снейп?! О нет, только не это! Поспешно сунув в рот первый попавшийся тост с маслом, Гарри вылетел из-за стола. Сердце его бешено стучало в груди, отдаваясь в виски и пальцы, он почти задыхался, когда добежал до неработающего туалета плаксы Миртл на втором этаже и, не отдавая себе отчёта, шмыгнул туда. Может быть удастся отсидеться здесь? Может быть, профессор Снейп не заметит, что в таком потоке студентов не хватает всего одного?.. Он забился в кабинку и поднял ноги. На полу была вода, Миртл опять ревела в дальней кабинке и затапливала целый этаж. Гарри искренне не хотел промочить туфли и потом сидеть здесь ещё неясно сколько в мокрых носках. Сердце, отвлеченное этой глупой мыслью, постепенно успокаивалось. С самого первого курса у маленького и несуразного Гарри Поттера был один большой-большой секрет, который он не мог доверить даже самым близким друзьям. Если честно, то и себе он тоже не до конца доверял этот секрет. Ему было всего тринадцать, и он точно ничего не мог знать о чувствах такого характера и вообще о чувствах. Он думал, что это неприязнь, но эта неприязнь отзывалась глухой обидой, когда профессор вновь наказывал его обработками или штрафными баллами; он думал и убеждал себя, что так у всех, но, каждый раз смотря на Рона, убеждался, что это не так — рыжий действительно ненавидел профессора всем своим сердцем; и в конце концов он сам не понимал, что он чувствует. Иногда, на парах зельеварения, ему не хотелось заниматься изучением этой тонкой и сложной науки, а хотелось забраться к профессору на колени и чтобы тот обнимал его, гладил по спине. Он мог даже ничего не говорить, но чтобы он просто делал это! Просто погладить и обнять — в этом же нет ничего такого, верно? Даже простого жеста, когда треплют по волосам, хватило бы, но Снейп был холоден к нему, ненавидел его, видел в нём — маленьком Гарри — только копию его отца и глаза мамы. А Гарри хотелось, чтобы он видел его. Пусть даже и не обнял бы, но мальчику бы хватило взгляда, если бы Северус понял, что перед ним совсем другой человек. Не Джеймс Поттер, а Гарри, просто Гарри. Прошедшим летом всё стало куда хуже. Ему только-только исполнилось тринадцать и август выдался жаркий… К тому же он сбежал от своей ненормальной семейки и те дни жил вместе с семьёй Уизли на втором этаже Дырявого котла. Это длилось всего несколько дней, но всё случилось именно тогда. В комнате их спало четверо — помимо него Рон и близнецы. Окна не было, дверь открывать было нельзя… Его сознание в ту ночь впервые подкинуло ему мысль о том, что будь он не собой, а своей мамой, он мог бы спать в кровати сейчас не с полным и вонючим Роном, а с ним. С Северусом Снейпом. Приснившийся до этого сон показал ему не маму, а его самого — повзрослевшего, поджарого и, почему-то абсолютно голого. Гарри даже не понял сначала ничего, а потом в его сон пришёл Северус и ответ на незаданный вопрос пришёл сам собой. Гарри помнит, как лёжа тогда в постели, он абсолютно мокрый, сознательно представлял свои ноги, обвивающие широкий торс, а сухими губами тыкался во внутреннюю часть ладони, потому что представлял, что это он — его рука или нога, или любая другая часть тела. В тот момент он готов был целовать что угодно, любой кусочек тела обожаемого профессора, а внизу живота неожиданно повело и заболело. Испугавшись, он заставил себя прикусить губу и не думать о профессоре так же, как и не трогать внезапно напрягшийся в боксерках пенис. Гарри был смущён, Гарри было неловко. Тем более рядом сопел Рон… Конечно, он никому ничего не сказал. На следующее утро всё прошло, и воспоминания о ночи остались зудеть страшным кошмаром. Такие сны снились ему ещё несколько раз, но каждый раз, каждый чертов раз, встречали одинаковую реакцию — в кровати мальчик замирал и лежал, даже почти не дыша, а потом сломя голову бежал в туалет, чтобы пописать и хоть как-то унять это напряжение. Получалось не всегда и не сразу, но Гарри по прежнему ничего никому не говорил. Возможно, будь у него семья, мама или папа, он бы и рассказал, получил бы хоть какой-то совет и смог наконец избавить голову от ненормальных мыслей о своем профессоре. Но семьи у него не было. Были только Уизли и сбежавший преступник Сириус Блэк, который явно охотился именно за ним, как говорил Артур — папа Рона. Гарри вздыхал, все его мысли в тот август были совсем не о безопасности. Второй раз так смущающе и резко это произошло совсем недавно — в начале года, в первую их ночь после поезда в замке. В самом поезде Гарри упал в обморок и на пиру пребывал вялый и усталый, хотелось спать, просто уткнуться лицом в подушку и чтобы никто не трогал. Никто и не трогал, но в тот момент, стоило ему заснуть, он увидел его. Северус улыбался ему и спрашивал о самочувствии, проводя пальцем по щеке, скользя по губам, легко задевая зубы. Гарри что-то невнятно мычал и только ослабил галстук… Очнулся в своём сне Гарри уже без рубашки. Брюки ещё были на нём, а Северус скользил внимательным, изучающим взглядом по ровной и чистой груди Гарри. У него ещё даже не росли волосы!.. Пенис, после резкого пробуждения, опять ныл, но Гарри пролежал до утра и впервые попробовал коснуться его. До этого никогда, он даже не думал, что это окажется так… Приятно. Ещё бы, представляя ладонь Северуса, он обхватывал своей — совсем ещё тонкой и по-детски маленькой. Тело его не хотело расти, но почему-то начало созревать. Странно, но когда на ладони появилась белая жидкость, а Гарри до крови прикусил губу, ему не стало легче. Внезапно он осознал, что правда желал бы, чтобы это был Снейп, а не его неумелая ручка. Вот он бы — думал Гарри, — точно бы сделал всё правильно! Однако ему понравилось ощущение, наступившее после. И вот сейчас, в туалете, кажется, его настиг третий раз. Он расстегнул мантию и смотрел вниз, крепко прижал подборок к груди — смотрел как та вздымается и опускается, подчиненная горячему желанию, что клубилось и росло. Из-за неудобной позы член не возбуждался, но внизу живота ныло и он понимал, что хочет, отчаянно хочет его увидеть. Но не соваться же на лекцию, только чтобы поглазеть! А вдруг он увидит и всё поймёт! В груди поселился этот отчаянный страх и, чтобы хоть немного успокоиться, Гарри положил свою ладошку на грудь. И сжал. Через рубашку выступившую горошину соска. Стало жарче, в пенис наконец-то хлынула кровь и он затвердел. Маленький, совсем короткий и тонкий, такой, что обхватить его можно было двумя пальцами. Гарри расстегнул ширинку, высунул его и слабо прикоснулся указательным пальчиком к головке. Поводил, другой рукой всё ещё сжимая грудь. Стало легче, разрядка пришла мгновенно. Только чувство ужасной беспомощности не прошло и не исчезло. Он зажмурился, а потом резко встал, оделся и вышел в коридор. В конце концов ему только тринадцать лет. Перерастет, подумал сам Гарри, и шагнул в коридор, в направлении аудитории, в которой Северус будет читать лекцию.