...

      Скука… Этим вечером именно она правила настроением Рады. Ни гулкие басы, ни обжигающе сладкий напиток в бокале, ни тем более разглагольствования о политике уже изрядно пьяного ухажёра, привлечённого надменной и знойной красотой смуглой брюнетки, не могли свергнуть ту с трона. Скука оставалась полноправной королевой вечера.       С очередным началом вызубренной тирады, восхваляющей нынешнего правителя, Ярослава Мстиславовича, Рада сделала глоток и с горечью обнаружила, что бокал пуст. Увлечённый речью ухажёр — как там его зовут? — не заметил собственной оплошности и, очевидно, не поторопился её исправить. Многозначительные взгляды его тоже не достигли. Вздохнув, Рада взяла дело в свои руки — притянула бутылку и наполнила бокал. Не играй она приличие, давно бы вылила всё оставшееся содержимое прямо себе в глотку. Впрочем чего ей? Вечер уже испорчен.       К счастью, произошло нечто его скрасившее. Выстрел. Обычное дело для бывалых клиентов, к коим нынешний ухажёр не относился. Не желая терять момент, Рада наклонилась к нему и обеспокоенно шепнула:       — Кажется, охрана стреляла. Не посмотришь?       Ухажёр, задержав взгляд на груди, чудом не вывалившейся от столь дерзкого для платья без бретелей движения, всё же кивнул и поднялся. Как только он скрылся из виду, Рада обвела посетителей взглядом. Убедившись, что на неё никто не смотрит, она с упоением прижалась губами к горлышку бутылки и запрокинула голову. К моменту, когда ухажёр вновь появился, не осталось ни намёка на совершённую дикость.       — Ты права, охрана… — начал предсказуемую для Рады историю он. — Представь себе, нашёлся горячая голова, который полез сюда, хотя косит от призыва. Умора! Сунуться в саму «Ладу». На что он только надеялся? Мог бы к кому-нибудь в слуги напроситься, раз уж на войну не хотел и денег откупиться не хватило.       Может, ухажёр и не желал показаться чересчур предвзятым к слугам, но интонация его выдала. Рада еле заставила себя улыбнуться. Не то чтобы её беспокоили проблемы других, просто бармен Даниил — который из-за перестановки именно сегодня отсутствовал, — не редко помогал ей советами относительно ухажёров. Как его не хватало часом раньше… Конечно же, бармен, как и другие сотрудники, являлся слугой — малоимущим мужчиной, согласившимся на кастрацию, чтобы избежать призыва.       — Или женщиной прикинуться, — язвительно добавила Рада.       Она прекрасно знала, что попасть сюда могут лишь три категории людей: сотрудники — все, слуги Вадима Борисовича, хозяина «Лады», — мужчины при деньгах, откупившиеся от призыва, и женщины, утвердившие через администрацию своё намерение искать предназначенного. Ещё лучше понимала, что все осознают истинные намерения последней категории. Вряд ли в славном городе Тьия, да и во всей стране, найдётся хоть один человек, который верит, будто встретить предназначенного возможно. Подобного не случалось с начала войны, иными словами — уже добрую сотню лет. Но администрации выгодно закрывать глаза на истинные намерения женщин. Особенно за взятку и напоминание, что высокоуважаемым членам общества нужен кто-то, чтобы хорошо проводить время, и незамужняя красавица вполне справится с этой задачей. Тем более, что в администрации работают только мужчины. Уговорить их не составляет особого труда.       — Брось ты, это всё ещё безрассудно, — снисходительно подметил ухажёр. — Впрочем было бы намного веселее. Наказание за попытку прикинуться представителем другого пола зрелищней. Пожалуй, вновь соглашусь с тобой, — сделал одолжение он.       Поднявшееся было настроение, не столько под действием алкоголя, сколько благодаря свершённой дикости, улетучилось. Уже не стесняясь, Рада закатила глаза — всё равно сочтут за кокетство. Она почти жалела, что решила прийти сегодня. Её истинными намерениями всегда были бесплатные выпивка и секс, помноженные на ощущение свободы и превосходство. Иногда к ним прибавлялось выкачивание денег на еду — всё-таки капитал покойного отца не вечен, и Рада это осознавала. Но сегодня ничто не приносило ей удовольствия. Вероятно, дело как раз в конечности капитала. На горизонте замаячила откладываемая в связи со счастливым стечением обстоятельств женская доля — замужество. Становиться женой, а стало быть, и комбайном по производству детей Рада не хотела. Иной же долей её пол не наделили. И как назло, нынешний ухажёр сыпал соль на раны своей покровительской снисходительностью. Совершенно бестактный, слепой и уверенный в превосходстве своего разума — типичный представитель пола мужского. Будь у Рады меньше самообладания, она бы уже разбила пустую бутылку о стол и перерезала ею горло своему ухажёру. Пожалуй, это принесло бы ей большее удовольствие, чем возможный оргазм.       — Нет-нет, что ты! Я сказала глупость, — Рада картинно прижала ладони к щекам и затараторила ещё быстрее, пользуясь тем, что ухажёр снова обратил внимание на её грудь. — Сначала, конечно, обиделась, но потом поняла, что не права. Боже, это всё алкоголь мне в голову ударил — иначе бы я ни за что такое не сказала!       Если бы он и сейчас не понял намёк… Впрочем бессмысленно думать, что было бы, если случилось иначе. Не без скрипа, но шестерёнки в голове ухажёра провернулись, и впервые за весь вечер его слова оказались к месту:       — Поднимемся к комнатам?       — Пожалуй… — после секундной заминки согласилась Рада. Однако сразу же нахмурилась, будто бы значение предложения до неё дошло только сейчас. — Да, поднимемся! — уже увереннее заявила она. — Мне определённо точно нужно прилечь, — слабый акцент на последнем слове возник в силу привычки. Игры Раде уже порядком надоели.       Как и любой другой мужчина, ухажёр улыбнулся, скрывая своё напряжение. Неуверенность, что женщина останется и пойдёт до конца, подвигла его предварительно воздвигать стены вокруг эга. Улыбка — которую непременно сочтут многообещающей — исказила лицо Рады. Этот экземпляр обязательно опустится до оскорблений в её адрес, подумай она соскочить в последний момент. Низший сорт. Однако выбирать не приходится — сегодня в «Ладе» преимущественно старики, а Даниил не смог предостеречь от ошибочного выбора, так как отсутствовал. Потому Рада уговорила себя остаться довольной, по крайней мере, выпивкой и внести толику игривости в улыбку. Успехом последнее не увенчалось, пусть воспоминанием о свершённой дикости снова удалось поднять настроение.       Нетерпеливо выскользнув из-за стола, ухажёр протянул Раде руку. Она сделала вид, что не заметила, насколько его движения стали грубыми и резкими, хотя разочаровалась ещё сильнее. Вежливо приняла руку и поднялась, нисколько на неё не опираясь. Несмотря на выпитое, пьяна она не была. Впрочем пара моментов заставила её думать иначе. Первый — улыбка незнакомого бармена. Рада не могла списать ту ни на что, кроме как на помешательство затуманенного алкоголем разума, поскольку слуг в любом заведении можно было безошибочно вычислить по постному выражению лица. Второй — шум неясного происхождения, от которого болела голова. И если в улыбку бармена ещё возможно поверить — вдруг ударился коленом и прячет за ней боль? — то в досаждающий шелест, которому неоткуда появиться здесь, никак нет. Из-за этих двух моментов Рада не стала сопротивляться, когда ухажёр приобнял её за плечи и почти потащил к лестнице.       — Надеюсь, ты себя хорошо чувствуешь? — на ходу спросил он.       Даже боль не помешала Раде услышать в, на первый взгляд, искренней обеспокоенности состоянием нотки требовательности и нарастающего гнева. Следуя правилам игры, она изобразила радость.       — Хорошо, даже очень! Только голова немного кругом идёт.       Хотя на деле в череп будто кол вогнали, но посчитали это недостаточным и в довершение пустили по нему ток. Шум никак не желал исчезать. Лишь когда они остановились у комнаты, смилостивился и сделался на пару тонов тише. Но теперь Раде досаждал любой звук. Как назло, ухажёр нажимал на экран терминала слишком агрессивно. Она уговаривала себя терпеть, пусть и больше всего хотела сейчас схватить того за его русые волосы и впечатать лицом в стену. Почти наяву слышала, как с хрустом ломается его длинный тонкий нос, как из его горла вылетает хрип вперемешку с проклятиями и как надрывается сирена, свидетельствуя о чрезмерно непозволительной со стороны женщины дикости. Пожалуй, последнее останавливало её куда успешнее ничем не подкреплённой силы воли. Лишний шум Раде был ни к чему.       — Наконец-то! — справившись с терминалом, прорычал ухажёр. — Надеюсь, дверь застревать не собирается?       К счастью, та открылась без происшествий. Рада — головная боль которой сфокусировалась в районе висков — первой прошла внутрь и, не изучая обстановку, уверенно двинулась к кровати. Впрочем и в прекрасном самочувствии она не стала бы тратить время на осмотр. Все комнаты были обставлены по единому принципу: выход в душ и туалет, пара шкафов, призванных сохранить надлежащий вид одежды, зеркало, чтобы гости могли устранить неполадки внешнего вида перед выходом, тумба, со всеми видами контрацепции и смазок, и широкая кровать. В некоторых, правда, находились ещё холодильник, плита и микроволновка. Но такие снимались редко — мало кто оставался до утра.       Дверь закрылась, стоило только ухажёру ступить за порог. Не теряя времени, он принялся раздеваться. Рада же не торопилась — с платьем она успеет справиться за минуту, но если не найдёт способ унять головную боль, то дела плохи. Виски всё сильнее сдавливало, пока шелест усиливался. С каждым мгновением становилось труднее выносить этот шум, но Рада не позволяла пелене в глазах обратиться слезами — слишком горда, чтобы являть их незнакомцам. И когда боль растеклась по сосудам головного мозга раскалённым железом, когда шелест закрался под крышку черепа, она осознала, что это…       — Ливень… — и прошептала вслух, шокированная собственным открытием.       Сразу же боль исчезла, будто её и не было. Как и шелест ливня, который всё это время прятался в её дурном воспоминании. Рада блаженно выдохнула и откинулась на кровать.       — Платья не жалко? — последовал вопрос от ухажёра.       Чудом она не вскрикнула. Всё её внимание настолько сосредоточилось на осознании природы досаждающего шелеста, что упускало из виду реальность, в которой ухажёр уже сложил свою одежду шкаф и ждал ответных действий. Окинув того взглядом из-под ресниц, Рада перевернулась на живот и пожаловалась:       — Застёжка… Вечно заедает…       Конечно же, это была откровенная ложь — портить платье из-за недопонимания ей хотелось меньше всего.       Как она и ожидала, ухажёр оказался низшим сортом. Ей даже на десять минут не удалось раствориться в плотском наслаждении. К тому же, на этот раз не обошлось без последствий, которых Рада всеми силами избегала: на левой груди наливался синяк от укуса, бёдра расцарапаны, а затылок обзавёлся шишкой. Одно успокаивало — ухажёр уверен в своей неповторимости, а значит, не закатит истерику. В остальном всё было настолько ужасно, что даже не окупалось выпитым.       — Оденешься, нажмёшь сюда, чтобы выйти, — поставил крест на весь вечер ухажёр. — На будущее: мы не знакомы, друг друга раньше не видели. Надеюсь, это понятно? — вопрос был риторическим, он вышел, не соизволив обернуться.       — Как будто для меня подобное впервые, — прошипела Рада закрывшейся двери. — Мог бы постараться загладить вину за следы галантностью и помочь их скрыть.       Вздохнув, она подхватила платье и направилась в душ.       Шум воды напомнил ей о фантомном шелесте ливня и заставил задуматься над закономерным вопросом: почему именно сейчас? К сожалению, Рада могла только гадать. Струи обрушивались на её тело, а идеи не появлялись. Смена температуры воды не повлияла ровным счётом ни на что. Ни связи, ни причины, ни даже малого намёка, как прошлое может быть связано с настоящим. Тем более, тот его момент, в котором она потеряла важнейшего человека своей жизни и после которого всё изменилось.       — Зачем же ты меня оставила, мама?.. — невольно повторив слова, которые произносила перед закрытым гробом, Рада дала волю слезам. Впервые за все годы она плакала по матери.       Успокоившись, Рада отключила воду и потянулась за полотенцем. Сейчас пригодился бы фен, но она сомневалась, что тот, как и полагается, ждёт за дверцей шкафчика — женщины её склада непременно утаскивают компактную технику к себе, только предоставляется возможность, а обнаруживается такая пропажа, увы, не скоро. Однако ей повезло. Рада высушила волосы и кинула прощальный взгляд на фен, заключив:       — Надо было брать сумочку. Теперь же даже сувенир напоследок не утащить.       Сегодня определённо один из худших вечеров, которые вообще происходили в её жизни. Но весьма вероятно — самый.       Выйти Рада решает через главный вход. Черту стыда она переступила уже давно, а исследовать новый маршрут до дома желания не было. К тому же, нервы требовалось залить «Белой розой» — сколько ни злись на бестолковость ухажёра, но в вине он хорошо разбирался, — а если повезёт, уличить момент и переговорить с новым барменом. Для чего ей этот разговор, Рада понять не могла, но отчего-то считала, что поступить так необходимо чуть ли не жизненно. Каким бы ни было желание, она привыкла тому следовать — вот и сейчас ни мгновения не колебалась.       На этот раз обстоятельства сложились удачно. Бармен заканчивал свою смену и, ожидая прибытия коллеги, протирал без того чистые бокалы. Освещение зала ещё не сменили с оранжевого на фиолетовый, но часть ламп погасили, а музыку выключили. Время, называемое тихим часом. Хотя перерыв между сменой публики едва ли затягивался на сорок минут. Кинув взгляд на часы у выхода, Рада мысленно выругалась — в её запасе всего двадцать.       — Вас не затруднит наполнить даме бокал? — начала она со стандартной просьбы.       Не спрашивая, что именно налить, бармен наклонился за открытой бутылкой, спрятанной в нише стойки, и бесстрастно вручил ту ей. Недоверчиво моргнув, Рада прочла название на этикетке. «Белая роза»… Медленно она подняла взгляд на бармена. Чувства, переполнявшие её в этот момент настолько противоречили друг другу, что она не знала, как поступить. Ответ пришёл, только когда губы бармена тронула уже знакомая улыбка. Рада нахмурилась и придвинула бутылку обратно ему, пусть и страсть как хотела выпить. Подобная реакция вызвала у бармена лёгкое удивление. Однако бутылку он принял и, как предписано уставом, наполнил бокал на одну треть.       — Значит, не показалось… — кивнула Рада самой себе. — Слуги действительно умеют улыбаться.       — Верно, умеют. Просто улыбка уставом не предписана, — спокойно ответил бармен, придвигая бокал. — Надеюсь, теперь вас всё устраивает? — не без колкости, запрещённой слугам, поинтересовался он.       Его улыбка стала настолько широкой, что Рада испугалась — вдруг непривыкшее к бурному выражению эмоций лицо сейчас треснет. И будто уловив её мысли, бармен сделал совсем уж невообразимое. Он выпрямился и со всей силы обрушил ладони на свои щёки. Звук пронёсся раскатом грома по пустому залу. Рада так и застыла с протянутой к бокалу рукой, уставившись в немом вопросе на бармена. С ответом тот не спешил. Ждать пришлось мучительно долгую минуту, скрашиваемую лишь наблюдением за краснеющими следами на его щеках. Наконец он подал голос:       — В сравнении, выстрел вас совсем не напугал… — и тут же схватился за голову, словно на ту обрушился удар.       — Да прекратите уже этот цирк и объясните толком… — договорить Раде помешал внезапный приступ головной боли. Снова она услышала шелест ливня, и даже почти ощутила тот кожей своих плеч. Единственным доступным в её случае лекарством было вино. Притянув наконец бокал к себе, она его залпом осушила, после чего нашла силы продолжить: — Из-за чего всё это?       В том, что бармен ощущает нечто подобное, Рада отчего-то не сомневалась. И уж совсем странной ей казалось мысль, что он точно знает, с чем они столкнулись. Но она была готова верить в самое невероятное, если только это поможет избавиться от сдавливающей виски боли и фантомного шелеста ливня. Похоже, бармен придерживался того же мнения, поскольку вытянул руку в удерживающем жесте — мол, пожалуйста, не убегайте, выслушайте. И после нетерпеливого кивка начал говорить:       — Сейчас, конечно, никто не верит, что предназначенные существуют… Да и слишком жестокой получится ирония, если так… Но всё-таки похоже на то, что описывают…       — Конкретнее, — требовала Рада. — Мне вот не описывали боль при встрече с предназначенным.       — Потому что она возникает только в том случае, если поступок приходится не по нраву предназначенному, — пояснил бармен. — То есть я имел в виду, что так гласит легенда, которую я в детстве слышал, — тут же прибавил он.       Рада хотела поддеть его — чем недоволен, моим желанием узнать причину? — но её остановил знакомый юношеский возглас бегущего на смену бармена слуги:       — Коста, прости за опоздание! Кто-то в доме разбил вазу, пришлось искать виновного…       Окинув подозрительным взглядом Раду, сменщик, ожидаемо оказавшийся Даниилом, прикрыл рот. Пусть он всего лишь время от времени высказывал одобрение ухажёра на вечер или предлагал подумать над выбором, у них сложилось что-то вроде негласной договорённости. Конечно, разговор за его спиной с таким же слугой вызвал у него закономерное раздражение.       — Можешь быть спокоен, я закончил, — не позволил развиться конфликту бармен. — И просил же, зови меня Константин. Ненавижу сокращения, — сосредоточившись вновь на работе он принялся загибать пальцы, перечисляя: — Зал прибран, столы протёрты, бокалы чистые. Сегодня ожидается вечеринка, так что смотри, чтобы стойку не снесли. Я ушёл.       Передав Даниилу фартук, Константин действительно направился на выход, чего никак не могла простить Рада.       — Сбегаешь, не договорив? — резко перешла на «ты» она.       Сразу же боль пронзила оба виска. Впрочем это касалось не только её. Константин, не желая показывать своего состояния, но будучи не в силах его вынести, потёр переносицу и обернулся, кинув взгляд, который надолго, по ощущениям Рады, останется в её памяти. Лишённые жизни серые глаза смотрели затравлено, словно она просила невозможного. В них плескался коктейль из обречённости, страха и неизгладимой вины, который опьянял сильнее любого алкогольного напитка и толкал на дикость уже не по мнению общества, а по собственному разумению. И Рада впервые за свою жизнь решила изменить принципам.       — Пошли со мной.       Она в три лёгких шага нагнала Константина, а через ещё два обернулась через плечо. В его взгляде появилось замешательство, но оно продержалось всего мгновение. В следующее глаза обратились непроницаемой сталью. Константин повернулся к Даниилу — тот понимающе кивнул и указал на часы. Он-то ничего не предпримет, но вот-вот подтянутся первые гости, и это будет уже не его забота. Устав ждать, Рада покинула «Ладу» первой.       По освещённой фонарями улице она двигалась уверенно и быстро. На взгляды прохожих не обращала внимания — если их так смущает её платье, могут отвернуться. Шла не оборачиваясь, будто для неё и не имело значения, следуют за ней или нет. Однако это было не так. Рада прекрасно знала, что Константин идёт следом, удерживая дистанцию три метра. Казалось, даже различала его шаги среди всех прочих, будто остальные люди не больше, чем смазанный фон. Она его не видела, но так отчётливо представляла, как он смотрит под ноги, изредка поднимая взгляд на неё, чтобы убедиться в направлении, что сомневалась, не движется ли ему навстречу. Но несмотря на это, Рада ощущала сильную уверенность в себе. Впервые не разыгрывала, а испытывала. Даже проблемы истончения капитала покойного отца и приближающегося вынужденного замужества потеряли свой вес, словно они уже решены. Рада парила в своей настоящей уверенности, когда под разыгрываемой опускались плечи.       Поднялась на свой этаж она, уже переполненная чувством воодушевления. В подъезде Константин сократил дистанцию и шёл за ней шаг в шаг. Напряжённый, готовый чуть ли не через перила прыгать при малейшей опасности, он сейчас являл собой полную противоположность Рады. И когда оказался в квартире испытал облегчение лишь на секунду — ему ещё нужно покинуть дом, не вызывая подозрений.       — Располагайся, — не без иронии предложила Рада. — Места здесь, правда, немного, но что поделать. На широкую ногу я бы и года не протянула. А вообще грех жаловаться — с таким-то отменным видом на речку!       Последнее сарказм. Речка Ра, пересекающая Тьию ровно посередине источала всевозможные зловония и считалась одной из самых грязных рек во всей стране. Сложно найти локоны, которые оказались бы темнее её вод, хотя в Тьие восемьдесят процентов жителей были брюнетами. Пожалуй, только волосы Рады могли посоревноваться с речкой Ра. Иссиня-чёрные, тяжёлые кудри имели немалый шанс на победу. Впрочем вода, походившая больше на нефть, казалось, всё равно выйдет победительницей. И вот на эту речку выходило единственное окно квартиры. Не удивительно, что воздух терзал ноздри запахом гнилых яблок и скисшего молока.       — Обычно я не зову к себе мужчин… — начала была оправдываться Рада, но передумала и просто сдвинула мешающий пройти чемодан ногой к стене.       Трудно сказать, что в квартире царил беспорядок. Напротив, мебель столь удачно втискивалась в невеликое пространство, будто проектировщик был лучший игроком в тетрис. В квадратной коробке как-то умещались одноместная кровать, шкаф, тумба для обуви, плита, раковина и холодильник, а за ширмой прятались душ и унитаз. Вписать же сюда чемодан уже не получалось, и, к сожалению, спрятать тот под кровать или в шкаф мешали его габариты. Оставалось терпеть.       — Понимаю, — все же осмелился ответить Константин. — Тут и одному человеку тесно.       Не зная, куда себя деть, но и не желая своими топтаниями у двери злить Раду, он отошёл к стене напротив кровати в надежде слиться с ней, притворившись частью интерьера. Казалось, только так у него и получится здесь уместиться. Но он прогадал — не заметил полку и снёс ту одним неудачным движением. Раздались глухие шлепки. Рада только усмехнулась.       — Раздевать тебя никто не собирается, так что сядь на кровать, — сказала она и сразу скривилась, ощутив лёгкий укол в висок.       Без возражений Константин переместился в указанное место и принялся ждать, пока Рада не водрузит полку обратно. И не сдержал неуместного возгласа, когда понял — с глухими шлепками обрушились на пол никак не альбомы, а книги:       — Неужели ты читать умеешь?       Удивление его было понятным, но оттого не менее неприятным. Пусть Рада прекрасно знала, что является одной из немногих женщин, обученных грамоте, подобного неуважения снести не могла. Она резко обернулась, пронзая гневным взглядом Константина, но застыла в недоумении — головной болью тот, казалось, не страдал. Более того, ошарашенный её реакцией примирительно поднял руки.       — Это негодование по поводу моего удивления или перехода на «ты»? — осторожно уточнил он. — Мне не очень хочется, чтобы мы в силу непродолжительности нашего знакомства причиняли друг другу боль… — на этих словах его взгляд метнулся в сторону в поиске то ли следующей формулировки, то ли лучшего способа сбежать. — Могу я уточнить… Этот гнев был не настолько сильным, как… То есть я хотел сказать… Он был слабее, чем когда…       В попытку объясниться вмешалась Рада:       — Расслабься. Я первая перешла на «ты» и не стану просить тебя следовать правилам, которым мне не хочется следовать самой. Да, ты прав. Меня не гнев охватил, скорее, обида. Отец за неимением наследника учил меня читать, писать и считать, так что ответ на твоё удивление — умею. Я пока на все твои вопросы ответила? — Константин коротко кивнул и сместил руки на колени. Смотря на него, Рада ощущала напряжение в собственных плечах, хотя недавно всё тело казалось лёгким. Тем не менее, она продолжила говорить: — Тогда расскажи мне всё, что знаешь о предназначенных. В моём детстве о них говорили с пренебрежением, так что я знаю только то, чем пользуюсь… Как чувствуешь, допользовалась.       Вместо ожидаемой головной боли Константин наградил её улыбкой. Такой по-детски расслабленной и умилительной, что напряжение в плечах сошло на нет. Рада почувствовала, как дистанция между ними сократилась, словно одного принятия факта их предназначенности друг другу было достаточно. И только потом заметила — она ему улыбается точно так же.       — Расскажу, — пообещал Константин. — Но перед этим давай установим правило — что бы ни было сказано или сделано, каждый постарается принять точку зрения другого. Дальше поймёшь, почему это важно.       Сомнения осели в глубине сердца, но Рада, решившись ему довериться, кивнула.       — Помимо того, что я уже сказал о предназначенных, мне известно кое-что ещё… — продолжил Константин. — Звук, который возникает в памяти в моменты, когда предназначенный испытывает отрицательные эмоции, связан с главной потерей и является предостережением, как и следующая за ним головная боль. По легенде это глас небес, призванный во что бы то ни стало объединить две души, если уж им удалось пересечься в необъятном мире. И затихает он, только когда предназначенный перестаёт испытывать отрицательные эмоции, — на этом моменте он посмотрел на Раду прямо, хотя всё время старался перевести взгляд куда угодно, лишь бы дальше от неё.       И она почувствовала почему. Услышала то, что произнесено не было, но на что незримо указывала сама просьба понять. Рада постаралась. Но куда там — вся лёгкость, даруемая настоящей уверенностью в себе, испарилась. Она снова стала обречённой на жалкое существование женщиной, только теперь за неимением публики не стремилась держать осанку. Плечи её ссутулились под гнётом неизбежного будущего, спина согнулась, словно оборвалась последняя нить, которая ту поддерживала. То, что не произнёс, но подразумевал Константин — у нас нет ни единого шанса на иную судьбу и нам остаётся лишь смириться с этим. Рада действительно старалась понять, но всем своим существом сопротивлялась принятию неопровержимой истины.       Чувствуя её сопротивление, Константин предпринял попытку убедить:       — Я всего лишь человек, что избегая призыва согласился на кастрацию и служение до своей смерти. Ты — женщина, которой стоит выйти замуж, пока не осталась совсем без средств к существованию. Лучший выход для нас — остаться при своих ролях.       — Предлагаешь мне смириться и выйти замуж за богатого старика, который не прочь потешить своё самолюбие молоденькой дурочкой? Или терпеть множественные измены? Предлагаешь мне пойти в администрацию и слёзно просить, чтобы меня выдали замуж? — цедила Рада сквозь зубы. Её всю трясло от злости, но она не могла ничего с собой поделать. Даже зная, что из-за этого страдает её предназначенный.       Ответить Константин не мог, поскольку боль выбивала воздух из его лёгких. Он почти терял сознание, но та только становилась сильнее.       — Думаешь, почему я всеми силами избегаю замужества? Почему провожу многие вечера в «Ладе»? — продолжала Рада, и её голос напоминал уже рычание львицы. — Только ради секса? Или затем, чтобы бесплатно выпить, а если крупно повезёт, поесть? Как бы не так! Я иду за ощущением свободы и собственного превосходства. Они лишь иллюзии, но знаешь, мне и этого хватает, — неожиданно гнев потерял в мощи, и Константин наконец смог спокойно вздохнуть. Откровение помогло Раде взять себя в руки. Голос её стал тихим и ровным: — Для меня замужество не выход, потому что там не будет даже иллюзий, — закончила она.       В молчании они смотрели друг на друга, как смотрят моряки, потерпевшие кораблекрушение в море, на далёкий остров: уже штиль, стихия утихла и впереди спасение, но всё, что у них есть, — жалкие обломки, неспособные даже удержать их тела на плаву. Реальность беспощадна, и это не под силу изменить.       — Признаюсь, сначала я подумал, что ты живёшь ради ощущений… — подал голос Константин. — И продолжал так думать, пока ты не опровергла. Хотя сам должен был понять. Ещё тогда, когда ты отослала ухажёра и воспользовавшись тем, что никто из гостей не смотрит, допила остатки «Белой розы» прямо из бутылки. Это было… скажу откровенно — восхитительно! — и он ничуть не преувеличивал свои эмоции, испытываемые в тот момент. Даже сейчас их отголосок плескался в его безжизненно серых глазах, как солнечный блик по замутнённой стали. — Наверное, я ощутил связь между нами именно тогда.       — Дикая женщина и колкий слуга, с точки зрения небес — или чего там? — отличная пара, — поняла мысль Рада. Уголки её губ приподнялись, и она добавила: — Не то чтобы ты уж совсем был неправ в том, что я живу ради ощущений… Гедонизм мне по душе. Но главное удовольствие, как ты понял, для меня даже не в сексе и не в выпивке. И к сожалению, через неделю доступ к нему я потеряю навсегда…       Спрашивать почему, Константин не стал. Вместо этого он предпринял ещё одну попытку переубедить:       — Но ведь… Мы не знаем, как обернётся твоя дальнейшая судьба. Может быть, тебе повезёт в замужестве и муж позволит заполнять тебе свободное время, чем захочешь: читать книги, рисовать… создавать что-то своими руками, в конце концов! Может быть, у вас по несовместимости долго не будет детей и тебе не придётся жертвовать собой, чтобы неустанно рожать.       — Бесполезно, — отрезала Рада. — Уже став женой, я потеряю возможность выходить на улицу без присмотра, носить то, что мне нравится, и высказывать своё мнение — то есть иллюзию свободы и превосходства. Повторюсь, это не для меня.       — Думаю, глупо спрашивать, что ты собираешься делать, — севшим голосом произнёс он.       Она засмеялась. Во весь голос, надрывно и слишком механически, чтобы хоть на секунду поверить в то, что смех искренний. Не зная, куда деться, Константин уставился на свои колени — по крайней мере, так не видно Раду. А она всё смеялась, запрокинув голову и обняв себя за плечи. Почти теряла равновесие в бесконечном приступе злостного отчаяния, разрывающего её изнутри. Она смеялась, пока из глаз не хлынули слёзы, а горло не прорезал хрип. Ответ её был до дрожи решительный и до холода во внутренностях безумный:       — Я не позволю никому править моей жизнью!       Больше слов для переубеждения Константин найти не мог. В последней попытке он поднял голову и посмотрел в надежде передать своё искреннее желание спасти с помощью одного только взгляда. Бессмысленно. Рада уже сделала свой выбор — ничто не могло помешать ей осуществить задуманное. Даже его боль…       — Я же тебя не заставляю… — сказала она, утирая ладонями слёзы. — Это исключительно мой выбор, ты же в праве поступать так, как хочешь.       — Тогда для чего ты меня позвала, если не отговорить? — холодно спросил Константин.       — Мне казалось, что раз уж случилось одно невероятное событие, может… Может, случится другое. Я думала, что ты поможешь найти мне новое решение. Такое, до которого мне было никак не додуматься. Но видимо, это всё же слишком невероятно… И получается… я позвала тебя только для того, чтобы убедиться в собственной правоте.       Странно, но голова Рады не разорвалась от боли, хотя казалось бы, её предназначенный должен вариться в котле бессильного гнева, обиды и негодования. Прежде, чем она осознала причину, Константин озвучил ту сам:       — Я понимаю твой выбор. Потому что, став слугой, постоянно думал о том же.       — Что же помогало тебе отказываться от него всё время? — поинтересовалась Рада, ни секунды не надеясь, что ответ поможет ей найти желанный выход.       — Страх.       Признание вышло даже слишком откровенным, но на лице Константина не отразилось даже тени сожаления о своих словах. Пусть Рада и оказалась в очередной раз права — ответ не открыл ей ничего нового, тем более, спасительного, — она одарила его восхищённым взглядом. На её памяти это был первый мужчина, способный открыто признать собственные слабости, а за свою короткую жизнь повстречать ей удалось многих — было с чем сравнивать. И полностью понимая, какой именно страх имел в виду Константин, Рада поспешила его успокоить:       — Здесь тебе нечего бояться, — однако добавила. — Но подумай хорошенько, что выбрать.       После чего она подошла к тому самому чемодану, что сдвигала ногой к стене. Открыла и достала полную бутылку «Белой розы». Константин следил за каждым её движением и, когда увидел этикетку, не понимающе вскинул бровь. Ухмыльнувшись, Рада покачала бутылкой, взбалтывая содержимое.       — Моя собственная смесь, — пояснила она. — Главный ингредиент — мышьяк. Если не вырвет, уйду быстро.       — А ты не боишься, что я могу специально вызвать у тебя рвоту, а потом сбегать до врача?       Рада молчала. Нисколько не стесняясь, она села рядом с Константином, скрестив ноги по-турецки, задумчиво уставилась на бутылку и хмыкнула. Брови её поползли к переносице, образуя легко узнаваемую морщинку растерянности. Но скоро она разгладилась. Полная уверенности в своей правоте Рада открыла бутылку и рассудительно подметила:       — Если бы ты хотел сохранить мою жизнь, не считаясь с моим мнением, то уже бы скрутил меня и потащил к психиатру.       Закончив говорить, она сделала глоток. Организм никак не желал принимать смесь, но усилие воли помогло ей проглотить первую порцию. А потом добавить ещё. И ещё… Рада пила, пока язык не онемел, а перед глазами не возникла чёрная пелена. Из глаз потоком хлынули слёзы, желудок сдавил спазм, но она заставляла себя терпеть эту боль, насколько хватит сил, а их у неё всегда было слишком много. Мышцы окаменели, тело опасно накренилось. Упасть Раде не позволил Константин. Он придержал её за плечи и, освобождая место, уложил на кровать. Рада хотела его поблагодарить, но язык уже не слушался. Зрение тоже окончательно изменило ей и пропало, а тело потеряло всякую чувствительность. И всё же она знала, что Константин молча держит её за руку и что по его щекам стекают слёзы. Знала, потому что слышала оглушающий шелест ливня из того дня, когда её мать спрыгнула с моста, сдавшись под гнётом жизни, полной ограничений. И чтобы его успокоить, Рада постаралась улыбнуться. Получилось это у неё или нет, она не смогла понять.       Попытки Константина смириться с выбором предназначенной не увенчались особым успехом. Он корил себя, что отягчает и без того болезненную смерть своим непринятием, но был не в силах с собой справиться. И всё же… Всё же ему удалось выполнить желание Рады — позволить ей умереть. Он долго в том не мог убедиться, но это было так. Только когда тело остыло, Константин осмелился опустить безвольную руку и подумать, как она того просила. Подумать хорошенько, что выбрать…