Часть 1

«Война — это не просто насилие. Это онтологический вакуум, где будущее, как физическая величина, перестаёт существовать, оставляя после себя лишь бесконечно растянутое, невыносимое настоящее». Физическая грязь смывается, оставляя после себя тонкую плёнку экзистенциальной усталости, как осадок на дне сознания. Хлипкая кабинка душевой наполнялась горячим паром, оружейной смазкой и стерильным запахом отфильтрованного кондиционером воздуха. В Гильменде даже грязь особенно въедливая. Ты ощущала её абразивную текстуру под струями тёплой воды и наблюдала, как остатки копоти, мешаясь с липким потом, стекали в канализационный сток. Ваша группа вернулась из «горячей точки» чуть более часа назад, а очередь в душ подошла только сейчас. Чёртова экономика этой страны разрушена настолько, что ублюдки в командовании экономят даже на раздельных санузлах для тех, кто дохнет под грохотом пуль и подставляет свою задницу ради новой нашивки на их проклятой форме. — Давай быстрее! После тебя ещё пятеро ждут! — недовольный голос кого-то из группы не давал расслабиться, и тяжесть ушедшего дня теперь скапливалась не столько в мышцах, сколько оседала в костях, грозясь вернуться ночью с новой болью в пояснице и под ребрами. В общей комнате было непривычно тихо. Обычно после заданий здесь толпился народ: раскладывали несколько партий в покер или разливали по старым бокалам дешёвое пойло, что удалось тайком пронести на базу ещё до высадки в Афганистане. Ты не хотела ехать сюда. Ни с ОТГ-141, ни с Саймоном, который вечно косился на тебя так, будто за каждую отданную богу душу ты несёшь личную ответственность перед ним. Вы плохо ладили. Не настолько, чтобы лезть в пьяную драку или подставлять перед начальством, но достаточно, чтобы стараться не пересекаться в узком пространстве. Затянув потуже шнурок на свободных спортивных штанах, которые всего пару месяцев назад были ещё впору, ты вынула из кармана любимую Zippo, нервным жестом прокручивая её между пальцев. Холод металла хорошо приводил в чувства, отгонял лишние мысли и не давал совсем потеряться в пучинах собственной обострившейся хандры. А ещё — просто привычка, оставшаяся со времён динозавров, когда ты ещё курила. Гоуст тоже здесь. Сменил тактическую форму на любимую чёрную водолазку, но печально известная балаклава с черепом по-прежнему уверенно прикрывала его лицо. Личная иконостась, картезианская маска, отделяющая res cogitans от res extensa. Вертел в руке пустой стакан, и вся его поза в совокупности казалась тебе одним сплошным затянувшимся мышечным зажимом. Не сказав ни слова, он поставил на стол ещё один надтреснутый стакан и разлил по ним янтарную жидкость. Рот против воли наполнился иллюзией хорошо знакомого вкуса дерьмового односолодового виски — лучшее, что может предложить здешний «бармен», так что лучше не вёртить носом. Это в Колорадо, слоняясь из клуба в клуб ночи напролёт, ты баловалась сладкой маргаритой или «мартини драй». Только попав в армию, тебя научили действительно пить — так, что на утро хотелось сдохнуть и воскреснуть вновь. Стекло бокала глухо ударилось о деревянную столешницу, и Саймон только коротко кивнул, будто для вас дело обычное — выпивать в глухой тишине. Здесь эта тишина не казалась пустой. Насыщенный раствор совместного пережитого — сложная субстанция из страха остаться совсем одним и каменистой дорожки к навязчивым мыслям. Алкоголь здесь — химический антагонист адреналинового коктейля, все ещё циркулировавшего в крови. — Кажется, существует парадоксальный императив, — ты всё же скривилась, глядя в стакан до половины наполненный виски, и осталась стоять, наблюдая за тем, как золотистые блики играют на тёмном дереве стола. — После каждого соприкосновения с абсурдом смерти мозг с навязчивой силой цепляется за концепцию будущего. Процесс когнитивного диссонанса: строить воздушные замки на фундаменте из костей. Банально, но эффективно. — А ты можешь не кошмарить меня после заданий? Будто и так не понятно, что я не в духе, а тут ты со своей чепухой. Саймон отхлебнул из своего стакана с завидным удовольствием и вперил в тебя взгляд, ожидая то ли ответа, то ли открытой конфронтации. Он ведь невзлюбил тебя не просто так — твоя дотошность в совокупности с интеллектом выше среднего, который ты демонстрировала к месту и не к месту, у Гоуста ассоциировалась со школьной ботаничкой, которую он лет в тринадцать караулил у угла школы. Тоже шуточки ядовитые отпускал, пока по уши не втрескался. Вот тогда-то всё и пошло под откос. — Прошу прощения? — приподняв бокал, ты неосознанно скопировала его действия, размашистым глотком осушив добрую половину содержимого. —Да. Ты любишь всё усложнять. Заворачиваешь простое и понятное в яркую обёртку из умных слов. Будто если назвать простую херню «экзистенциальным кризисом», то она станет легче. Не станет. — Я делаю это не для облегчения. Это помогает мне дистанцироваться. — ты повертела в руках заметно полегчавший бокал и наконец села, пристально вглядываясь в глаза мужчины за тонкой прорезью маски. Ничего. Ни знакомой издёвки или надменности, только безграничная, всепоглощающая усталость, которая находила отклик в твоём собственном теле. Гоуст был первым человеком, с которым когда-то тебе довелось работать в команде. Это было сложно, обидно порой, потому что в его речи не было вообще никакого фильтра, и на постоянной основе быть «безмозглой кобылой» — как минимум раздражало. У тебя вообще о британцах другое представление было. Манерные, жеманные, со страстью к высокому искусству и хорошему чаю. В общем, собрала все стереотипы, а когда Райли впервые послал нахуй — розовые очки разбились стеклами внутрь. В этом плане Мактавиш казался куда более приятной компанией. — Ты хотела сказать «спрятаться». Говоришь «феноменология», когда достаточно «ощущения». Или «когнитивный диссонанс», когда всё попросту заебало. — Саймон скривился. То ли разговор поперёк горла встал, так и не успев начаться, то ли хмельной солод неприятно обжёг гортань. Отличный коктейль из эмоций для дерьмовой беседы. — Вообще-то, я только хотела узнать о том, какие у тебя планы. Если бы вся эта червоточина когда-нибудь схлопнулась, каков был бы твой первый не-военный тезис? —Купил бы недвижимость. Каменный дом где-нибудь в Шотландском высокогорье. — он на мгновение замер, и ты точно могла услышать, как в голове этого мужчины крутятся шестерёнки, отвечающие за построение облачных замков на обломках костей. — Желательно, чтобы там не стреляли. В отражении чуть влажной радужки глаз блеснул свет маслянистой потолочной лампы. Гоуст прощупывал на вкус эту возможность. Эту лихорадочную, абсолютно не имеющую никакой связи с реальностью мечту. Не то чтобы он вообще когда-нибудь задумывался об альтернативах. Но, слушая твои рассказы о теории бесконечности вселенных, ему нравилось думать о том, что где-то, в одной из них, тоже есть Саймон Райли без приписки «Гоуст». — И всё? — ты наклонила голову, возвращая его из мыслей в реальность. — Никаких онтологических поисков? Никакой работы с вновь обретённой субъектностью? Саймон резко дёрнулся и несильно шлёпнул тебя по макушке. — Опять ты начинаешь? Говорю же, выражайся нормально. Я не хочу каждую твою херню переводить на свой язык. — он сжал свой стакан так, что костяшки пальцев приобрели бледно-розовый оттенок. — Женился бы на тебе. Слова с его губ сорвались сурово и буднично. Безо всякой романтики, соплей и душещипательной лабуды, которые ты так любила в кино. Как будто от него можно было ожидать чего-то другого, но надежда — безжалостная, завистливая сука. — Завёл бы двоих детей, перестал убивать и нашёл работу. Не знаю, может быть, плотником? Я люблю, когда результат трудов начинает появляться ещё в процессе, и дерево люблю. В школе ещё табуретки только так клепал. — он всё говорил и говорил, а ты почти не слушала. Застыла, как восковая статуя, чувствуя, будто весь воздух медленно вытекает из лёгких. — Чинил бы сарай рядом с домом, пока ты пишешь свои чёртовы умные книги. И мы бы обязательно ругались по мелочам, типа невынесенного мусора, или я бы злился, что ты снова разговариваешь со мной, как с подопытным кроликом. От собственной глупой фантазии Саймон в моменте поймал раздражение. Слишком живо представил себе эту сцену, слишком манящей была такая мечта, что отказываться от неё было почти физически больно. Будто простая, понятная жизнь для него была тем, в чём ты своей интеллектуальной сложностью ему отказывала. — Это хорошая жизнь. Такая, которой живут обычные люди, а не та, где каждые пять минут жизни нужно анализировать поле боя и пытаться реализовать заведомо проигрышную стратегию. — одним финальным глотком он осушил свой стакан и отставил его в сторону, отодвигая от стола старый, скрипучий стул. — Но всё это бред. И ты сама это знаешь. Наша реальность — круговорот дерьма из пыли, крови и смерти тех, кем дорожишь. Всё остальное — слова. Твои умные, бестолковые слова. — Спасибо. — Не за что. Просто выбрось это из головы, как обычно. — бросил он, уходя в темноту коридора.