21. Весенний Солнцеворот

заступись за меня, Ярило

зуб за зуб, да око за око

♫ Калевала — Ярило

      Много до этого дня работали, но на Солнцеворот не работает никто, это день гуляний и празднований, день, когда нечисть дома можно не ждать — не придет, не ее это время, когда солнце яркое, теплое, и день наконец длинный, а ночи все короче и короче. И вот она, весна — на высоких облаках по небу ясному медленно-неторопливо плывет, пушистыми котиками на вербе расцветает. Еще вчера их не было, а сегодня каждая веточка покрылась мягкими жемчужно-серыми почками, такими нежными, что Сияне хотелось прижаться к ним щекой. На некоторых уже проступала золотистая пыльца, пахнущая свежестью и медом — тем самым, который обещал ночной гость.       Забралась Сияна в погреб за картошкой, медленно спустилась по ступенькам, прислушалась — не повернется ли домовой, не заворчит ли во сне. Не повернулся, тихо спал, рано еще ему просыпаться. Зато пока спит, все равно дом охраняет от всякого зла, и от нечистой силы, и от мышей и крыс, и от насекомых и гадов ползучих. Картошка целая, ни один вредитель не поточил, и морозы зимние на ней не сказались, и влага не попортила, будто вчера собрали, а не лежала всю зиму.       Сияна вымешивала тесто долго и любовно, пока оно не стало податливым. Пока оно отдыхало, накрытое рушником, в котелке глухо ворчала картошка. Мелко порубленные кубики лука, коснувшись горячего масла на сковороде, с радостным шипением на глазах превращались из прозрачно-белых в янтарные. Опуская стаканчик на раскатанный пласт теста, она вырезала ровные кружки, брала на ладонь, клала в центр горку парящей начинки и ловко плела косичку по краю. Уголок к уголку, защип к защипу — каждый вареник выходил пухлым и похожим на крохотный месяц. В печи уже бурлила вода в чугунке, и сначала вареники чинно ушли на дно, а через минуту начали один за другим выныривать на поверхность.       Уже будет, чем угостить компанию на гулянье, но мало. Каждой девице на выданье хочется себя наилучшим образом показать, а хорошие хозяйки подчас превыше красавиц писаных ценятся, неумеху в жены не возьмут, будь она даже прекрасна, как Леля, а возьмут — так и пожалеют горько о том оба супруга.       Вареники не только с картошкой делать удобно, а и с чем угодно другим; в погребе и капуста была, и ее Сияна захватила из глиняной кадушки, на этот раз решая сделать тесто заварным: сначала мешала деревянной ложкой, наблюдая, как мука заваривается в хлопья, потом погрузила в тесто руки. Слепила из теста колобок и отдыхать оставила, улыбаясь сама себе — вдруг укатится, как в бабушкиной сказке? На сковороде в горячем масле снова золотился лук — на этот раз добрый, сладкий, он не кусал глаза, а лишь мягко обволакивал кухню карамельным ароматом. Соединившись с луком, капуста томилась, медленно меняя цвет с бледного на золотисто-коричневый.       Сияна раскатала тесто так тонко, что сквозь него почти просвечивал рисунок на столешнице, и не просто защипала края — вылепила фигурные зубчики и веревочки. Когда пришло время варки, добавила в кипяток льняное масло, затянувшее поверхность воды золотистыми каплями-глазками.       И как же Солнцеворот без жаворонков? Тех, что в небе играют, и тех, что во рту тают, сладкие и вкусные? Для них было нужно особое тесто, и Сияна достала горшочек с липовым медом. Растопила, смешала золото меда с теплым молоком и мукой — тесто вышло маслянистым и удивительно ароматным. Каждая птичка рождалась из небольшого жгутика. Сияна завязывала его узлом, лепя так же, как и грачей: из верхнего кончика — клювик, из нижнего — хвост, на место глаз — крошечные зернышки. Когда жаворонки подрумянились, ведьма взбила сахар с капелькой воды и остатком меда и смазала сиропом горячие спинки птичек.       Одного жаворонка она Свиту дала; год-два назад он бы бегал с ним, изображая, будто птица летает, играл бы, а сейчас взял и откусил сразу голову. На сестру смотрел задумчиво, с каким-то беспокойством, но ведьма на это пока внимания решила не обращать — захочет что-то сказать или спросить, сам заговорит.       Принюхалась Сияна к меду — не соврал жердяй, Чуром поклявшись и не мог соврать, а все равно она не верила, пока сама не почуяла. Попробовала немножко, на кончике ложечки — ахнула, блаженно прикрыв глаза. Будто пчелы самого Даждьбога меду ей принесли. Как же из него еще чего-то не испечь?       — Свит, — деловито распорядилась ведьма, — принеси яиц.       — Сколько? — так же деловито осведомился брат. Даже приосанился важно — совсем хозяин.       — Два.       — Тю, как мало, — расстроился он. — Всего два.       — На Василиска яиц наешься всласть, а пока неси, сколько велено.       Засопел Свит недовольно, но послушно сбегал в курятник и принес желаемое — выбирал покрупнее, с белой скорлупкой. Яичная смесь под венчиком превратилась в пышную пену, куда Сияна влила теплое молоко. Мед окрасил жидкость в нежный янтарный цвет. Мука ложилась в миску ровными слоями, и Сияна вымешивала тесто, пока оно не стало похожим на жидкий шелк — текучее, без единого комочка. Бросила на раскаленную сковороду кусок коровьего масла, и оно тут же зашлось в веселом шипении, вспенилось и потемнело до цвета лесного ореха. Блин на глазах схватился, покрываясь сотнями крошечных дырочек. Сияна ловко поддевала блины лопаткой, складывая стопкой на широкое блюдо, и каждый новый блин щедро сдабривала маслом. Они выходили солнечно-рыжими, румяными, пахнущими полуденным лугом и июльским зноем.       Как приготовилось — сложила все это великолепие в корзинку, накрыла рушником и начала наряжаться — хоть и не свадебник, а гулянье, в Ярилин день ей не до того было, а сейчас себя показать самое время. Умылась Сияна молоком, с родниковой водой перемешанным, лицо натерла овсяной пудрой, чтобы белее было, губы смазала малиновым вареньем, чтобы уста были и алыми, и сладкими. Для румян у нее давно буряк был готов, специально заранее еще перед весенним свадебником сделала пудру, нарезав, подсушив в печи и растерев до порошка. Глаза угольками обвела, косы расчесала, вплела в них разноцветные ленты. Чтобы пахнуть хорошо, натерлась мятой. Надела плахту, черевички, вышиванку одну из своих самых лучших, на шею монисто повесила.       — Ну ты и красавица, — протянул Свит. — Ох и красавица.       Белозубо улыбнувшись брату, Сияна подхватила корзинку.       — Не скучай, скоро и ты будешь ходить на гулянья и вечерницы, а пока лучше сорви ветку вербы с котиками и в доме повесь. Да вот еще тебе жаворонков, — вынув из кошика, положила на стол еще парочку, только потом из дома выбежала.

***

      На сельской площади жгли костры — еще солнце не село, а уже горело пламя до самых небес. Во все стороны разлетались тысячи золотых искр, взмывая высоко-высоко, и казалось, что само небо начинает светиться. Бревенчатые стены домов, выходящих на площадь, казались вылитыми из темной бронзы. Окна ловили отблески пламени, вспыхивая так ярко, будто внутри каждого дома тоже зажглось по маленькому солнцу. Причудливо извивающиеся тени людей плясали на подсохшей земле, сплетаясь в фантастический хоровод. Издалека Сияна услышала звонкие голоса, увидела танцующих и на ходу в круг пляски летавицей влетела, песню подхватила, звонким голосом прочие заглушая:       — Ми голубку ізловили,       всі довкола обступили;       Ти, голубко, чого тужиш,       вибирай си кого любиш!       Власт следом подхватил:       — Летів голуб попід хмари,       шукаючи собі пари;       Ти, голубе, не жартуй же,       кого любиш, поцілуй же!       И смотрел на нее так, будто о них двоих была эта веснянка; вдруг Сияна испугалась — а если правда поцелует?       Но не поцеловал, позором бы это было для обоих прилюдно.       — А идемте лесного хозяина угощать! — предложил Вир.       Все радостно подхватили — и правда, необходимо медведя угостить, не злой он уже после пробуждения, как раз задобрить его пора, чтобы охотников не задрал и грибников. И угостить, и ритуалы провести.

***

      Лес уже был почти весенний — листья еще не проклюнулись, но почки набухли, в березах начиналось движение сока, еще немного, и будут они его собирать. Птицы пели весело и радостно, трава вовсю зеленела, березы в розовых отсветах заката казались полупрозрачными, лепестки подснежников медленно закрывались, старые сосны на опушке источали смолистый аромат. Там, где лес уходил в низины, воздух становился влажным и прохладным, и слышно было, как трескается тонкий ледок на лужах.       Оставили они немного еды на широком пне: кто калач, кто пряник, кто жаворонка, кто вареников пригоршню. Угостила Сияна Власта медовым блином, а сама глазами все Розума искала — но не было его здесь, и отчего-то ей от этого становилось грустно.       — Медведь! Медведь идет! — заверещала Любава; ведьма вздрогнула — вдруг правда медведь? Нет, девчата весело завизжали, а после и Сияна увидела — не зверь это был, а человек ряженый, мужчина в меховом кожухе и такой же шапке. Розум. Так вот почему не пришел…       Лег он в яму, будто специально для того и задуманную, а может, парни и задумали, заранее все подготовив — и начали хоронить его, забрасывая хворостом; подметила ведьма, что больше других Власт старается, что, бросая ветки, словно намеренно в голову целится.       Как засыпали Розума-медведя ветками, снова в пляс вокруг пустились. Шумели, кричали; Дара и неожиданно Цветана Сияну за обе руки схватили, закружили. Розум же все это время тихо-смирно лежал в своей яме, не мог оттуда выйти — только девушка могла его выпустить, но ни одна не спешила, даже добросердечная Роса. Не стерпела наконец ведьма, не стала размышлять, зачем ей это нужно — просто бегом к Розуму лежащему бросилась. Спрыгнула в неглубокую яму, оторвала лоскут кожуха и так же стремительно убежала.       Поднялся Розум на ноги, намеренно неуклюже по-медвежьи с одной ноги на другую переступая, выбрался из ямы, прорычал, подражая зверю:       — А кто эта нахальная девица-краса, что шкуру мою попортила? А где мне искать ее? В Яви, в Нави или в Вырии? Да вот же она! — и до того прекрасно ее видел, она не пряталась, но игра предполагала догонялки, и Сияна кинулась наутек от медведя, а тот все равно догнал. Обхватил сзади руками-лапами крепко-накрепко, и все звуки погасли, Сияна ощутила кожей жесткий ворс кожуха и исходящий от Розума жар, его грудь прижалась к ее спине тесно — у ведьмы что-то непонятное внизу живота потянуло. Не боль, другое… приятное. Похожее было во сне с Властом, но сейчас ей не снилось, все происходило наяву. Подумалось, что еще бы чуть выше ладони Розум поднял, и тогда целиком бы груди ее накрыл. И так спокойно в его руках было, так уютно, что и отстраняться не хотелось. Ему тоже не хотелось, он втягивал носом аромат ее волос, покачивая в объятиях, но отпустил — дольше бы подержал и болтать бы начали, засватав их раньше, чем она согласие свое дала.       Поспешила Сияна исчезнуть — и чтобы мысли в порядок привести, но главное — другое, оберег на себя сделать, чтобы предохранить от беды и горестей. Найдя безлюдную полянку, встала она так, чтобы на нее падали лучи уходящего солнца. Вскинула руки к небу, заговорила певуче:       — Ой, Ярило-Ярило, защити меня, сбереги, заступись за меня, коли придется!              Трижды вокруг часовой стрелки обернулась волчком и продолжила:       — Зуб за зуб да око за око, пусть трава растет высокой! — и словно солнце ярче стало светить, словно вправду Ярило ее услышал.

***

      Вернулись на площадь к кострам, когда уже стемнело. За длинными столами сидели все селяне, ели, пили, болтали, кто-то люльку курил. Вир протянул Даре руку — та поняла без слов; протянула ему ладонь и вместе они подбежали к сравнительно невысокому костру, вместе же перелетая через него и не выпуская рук. Так пары на Купайла прыгали, но и на Солнцеворот было можно, лишь не для любви, а для урожая.       Розум протянул руку Сияне раньше Власта, и только поэтому она выбрала первого, а не потому, что с ним больше хотелось. Легко перелетели они через костер, но, приземлившись, ведьма пошатнулась, чтобы не упасть, обхватила его руками, прижалась теснее прежнего, чувствуя дивный пряный аромат диких трав. Не хотелось отстраняться, но отстранилась; щеки и без буряковой пудры стали пунцовыми.       Скучала, поняла ведьма, она по нему скучала, и по нему скучала больше, чем по Власту. Будь медведем Власт — Сияна бы не побежала воровать часть его кожуха.       Значило это что-то или?..