24. Кукушка

летіла зозуля через мою хату

сіла на калині, та й стала кувати

♫ Гайдамаки — Летіла зозуля

      Кукушка кричала, будто плакала, и Сияна тоже пустила слезу — не хотела плакать, а надо так было. Услышишь первую кукушку — плачь, чтобы остаток года радоваться, чтобы слезами горести свои смыть и душу успокоить. Горестей у ведьмы было немного, а все же у каждого человека свои заботы и тревоги. И мама слезинку проронила, и баба Ждана, лишь мужчинам плакать не полагалось.

***

      Власт, появившийся на пороге, сиял солнечной улыбкой. В руках держал большую корзину — а в корзине и плотва, и сом, которые вчера хорошо ловились, но отец так и не пошел на реку. Мать руками всплеснула от радости: рыбины как на подбор, жирные и большие. Хороший подарок, да не ленты; Сияна и обрадовалась, и нет.       Тут же затеялись рыбу чистить; тушки сома надвое разделили: из головы и хвоста — уху, из прочего — котлеты. В котелке забурлила вода, и по поверхности поплыли янтарные капли жира. Когда Сияна бросила в бульон сушеную зелень и целую луковицу, по дому понесся дух летнего луга. Морковь отдала ухе свой сладковатый оранжевый цвет, картофель, разварившись до мягкости, сделал похлебку густой и сытной. Другая уха, с пшеном и растертым чесноком, обещала быть острой и бодрящей.       Сияна мелко-мелко изрубила мясо, размоченный в парном молоке хлеб стал нежным, как облако, и фарш из рыбы, яйца и жареного лука получился пышным и податливым. Сформированные котлетки, обвалянные в белоснежной муке, ведьма опустила в раскаленное масло, и на глазах они покрылись медово-коричневой корочкой. Вторую тушку нарезала толстыми кусками, добавила крупную серую соль и черный перец, растертый в ступке, обкатала в пшеничной муке, превращая бархатные слитки. На сковороде мука схватывалась плотным панцирем, запечатывая внутри сок, ломти соблазнительно поблескивали жирными боками, становясь зажаристыми и хрустящими по краям, как корочка свежего хлеба.       Сияна суетилась, быстро и ловко нарезала рыбу и овощи, знала — на нее Власт смотрит, оценивает, какая хозяйка. Все она готовила, мать только помогала, тоже зная, что смотрины это своеобразные, лишь чистил сома сам гость, в качестве уважения к хозяевам. Плотву тоже вниманием не обошли: из части рыбок котлеты сделали, измельчив почищенные тушки, смешав с картофелем, луком и чесноком, а остаток отец завялил.       Так много еды вышло на столе, что пригласили бабу Ждану — пришла она охотно, села на почетное место, куда ее усадили, ела, нахваливала и все на Власта поглядывала оценивающе, а тот отводил глаза — боялся ее. Сияне и смешно было от того, и грустно; знал бы Власт, кому угощение принес…       Как наелись — пошла она провожать его. У калитки встали, и он не уходил, и она домой не спешила возвращаться — чувствовала, что он что-то сказать ей хочет.       Мир замер в золотистом покое. В лужах отражались плывущие облака и ветки старой яблони. Котики на вербе у крыльца превратились в пуховые шарики, и над ними деловито гудели первые сонные шмели. В окнах бабы Жданы, украшенных резными наличниками, дрожали солнечные зайчики, у соседей на плетнях сушились перевернутые крынки и яркие рушники.       — Сияна, — голос Власта дрогнул. Он неловким жестом стащил с кудрей шапку, сжав в руках. — Сияна, я сказать тебе хотел… Люблю я тебя, — наконец решившись, выпалил он.       И знала ведьма, что он ее любит, видела, а все равно внутри что-то дрогнуло, словно от неожиданности. Что ему ответить? Что тоже его любит? А она — любит? В рукаве вышиванки вокруг предплечья змеями ленты от Розума обвивались. И не дают обещаний и клятв в Кукушкин день — не сбудутся.       Потупила Сияна взор, комкая подол запаски в пальцах. Власт истолковал ее замешательство по-своему, так, как она и хотела:       — Ты не спеши, ты думай, все равно кто сейчас женится? Осенью сватов зашлю, жди! — и, махнув рукой в знак прощания, поспешил уйти — убегал, чтобы не услышать ее отказа.       В саду на калине закричала кукушка — пронзительно-плачуще.