Часть 1

      Холодно... холодно, и темным-темно. В кои-то веки ощущения жертв могли кристально ясно понять и сами реки, ступая по ледяному снегу Питерской мостовой, такой необычайно пустой для предновогодних дней сезона. Не сказать, что на них зимние времена сказывались точно так же. Можно было бы романтично подумать, что они тепло свернутся рядом друг с другом и впадут в анабиоз, но их сущности вели рек совершенно к другому: к поискам.       Вдали послышался рёв двигателя полуторки, едущей через Ладожское озеро. Стикс замер, слушая необычно громкий для пустой тишины звук.       — Ещщщё забрали... — с интонацией хищника, выжидавшего свою добычу, но так и не дотянувшегося до неё, сказал Стикс, направив свой стеклянный взгляд в сторону мостов.       Коцит только ухмыльнулся, останавливаясь рядом, переводя взгляд с дороги на него. Холодный, пробирающий до костей ветер подул им в затылки, но они не уловили от него никаких ощущений, кроме касания.       — Всех не заберут, да и грех нам жаловаться. Столько крови, ужаса, страданий, да сама госпожа Фортуна повернулась к нам лицом.       И правда, ведь что другим горе — рекам было усладой.       Вот взять тех же детей, идущих мимо с санями, на которые был погружен завёрнутый в припорошенное снегом тряпьё мужчина, теперь такой же холодный, как и окружение, пустой, как квартира оставшихся вдвоем сирот. Или потеря талона в очереди, заканчивающаяся обычно неминуемой мучительной гибелью в течение недели, очередная порционная убавка, скосившая половину района — совсем тихого, почти мертвого Ленинграда.       Люди будто проживали это заранее, отражая предначертанное во взгляде, мимике, а главное — запахе, шли, оставляя за собой шлейф смерти, свинцовой вуалью тянущийся рядом с тысячами таких же.       Обыденность, смешанная с горем в этих пустых глазах, давала не что иное, как аперитив перед чем-то глобальным. Каждый шаг в этом городе теперь воспринимался как приглашение к банкету, а свистящие звуки намекали на главное блюдо.       Сирены, как будильник, зовущих четверку к банкету, главному мероприятию дня — такое ни в коем случае нельзя было пропускать. Несмотря на обильное питание; чистый, напитывающий воздух страх можно было получить именно в такие моменты, а особое удовольствие — быть на церемонии при параде.       Сотни тысяч людей панически ждали, кому же придет подпись на эшафот на этот раз. Ждали и реки, променадом прохаживаясь вчетвером по широкой улице мимо бегущих кто куда людей, снующих то тут, то там, от ужаса забывших и таких важных им родственников, друзей и даже детей, плачущих на коленях, не в силах двинуться от собственного ужаса. Так вкусно.       И вот; свист, удары, и тишина. Но не та, что была раньше, тишина как алкоголь, разгоняющая кровь до бешеного стука сердца, наполняющая жизнью. Реки остановились лишь на несколько секунд, как пауза меж двумя композициями на балу, позволяющая посмотреть на того, кто рядом, и убедиться во взаимных намерениях. На развалы они ходили не всегда, но и там было на что посмотреть, скорее из научного интереса, своеобразного похода в интерактивный музей с фигурками и очень реалистичной имитацией разного рода анатомических особенностей. — Ах, как жаль, это был мой любимый театр, — вздохнул Флегетон, будто не замечая суматохи и горя вокруг настоящих «актёров». Наелся, и теперь готов созерцать, но было уже нечего. А с этой трагедией они справятся, есть же ещё как минимум два целых театра, простая неприятность.