1.

      Вова много раз задумывался, в какой момент его жизнь вдруг повернула не туда? В тот момент, когда Пятигорск неожиданно подошёл к нему и попросил нарисовать его портрет? Или когда Володя решил, что нарисовать Александра Петровича «для вдохновения» будет хорошей идеей? Или в тот день, когда он купил первый скетчбук? Хотя нет, всё началось в 1860 году, когда был основан город Владивосток…       Вова не то, чтобы считал себя художником. Просто смотрел туториалы в Интернете время от времени и рисовал то, что ему казалось красивым. У него даже был небольшой скетчбук, где были аниме-зарисовки и портреты некоторых близких друзей. Рисование было неплохим способом снять стресс, а ещё скрасить скуку на собраниях Федеральных округов. Конечно, Вова задумывался иногда, что это не совсем профессионально — рисовать на важных встречах, но с другой, а что ещё делать? Доклад Новосибирска очень интересный, но Приморский оттуда понимал от силы слов пять на всё предложение. К тому же, во время рисования формируются нейронные связи, значит, это даже полезно.       Портрет был закончен. Осталось лишь показать заказчику. Можно было в идеале дождаться окончания собрания, но есть вероятность, что Гоша просто убежит с Ростовом, напрочь забыв о своей просьбе. А трудов вообще-то жалко!       Рассудив так, Вова соорудил самолётик и, рассчитав траекторию, запустил его в сторону напротив.       А потом начался эпизод, который Вова одновременно хотел забыть навсегда и в то же время прокручивал в голове неоднократно. Мало того, что самолётик самую малость промахнулся и попал в руки к Ростову, так тот и развернуть его не успел, так как был пойман Александром Петровичем, который строго сказал:       — Алексей, чем вы там опять занимаетесь вместо собрания? Вам совсем не интересны проблемы Сибирского федерального округа? Что вы такое читаете?       И не успел Лёша высказать своё честное мнение на этот счёт, как злосчастный самолётик был бесцеремонно взят и развёрнут Романовым.       Володя, наблюдавший за этой сценой, похолодел. Приморский был готов поклясться, что если бы города могли умирать от разрыва сердца, он бы умер.       «Пожалуйста, пусть он просто его порвёт или выбросит!» — взмолился Вова, но его мольба, видимо, не была услышана, поскольку краем глаза он заметил, что Александр Петрович не просто не выбросил, а увидев содержимое, начал ещё и внимательно рассматривать.       — Вов, всё в порядке? — голос Сибирякова рядом немного вернул к реальности. — Ты весь красный. Тебе не плохо?       — Д-да, всё хорошо, — кивнул Володя, но в голове у него был немного другой ответ:       «НЕТ, НИ ЧЕРТА НЕ В ПОРЯДКЕ»       Вова еле дождался окончания собрания. Как только Московский бодро объявил: «Всем спасибо, все свободны!», Приморский поспешно собрал все вещи и выбежал из конференц-зала под удивлённый взгляд Новосибирска.       — С ним всё в порядке? — поднял бровь Костя.       — Да вроде бы, — пожал плечами Коля.       — А рисунок мне так и не показал, — с лёгкой обидой фыркнул Гоша.       Вова не помнил, как долетел домой. Всю дорогу (а это без малого девять часов) он прокручивал всё, что произошло на собрании, и испытывал жгучее желание провалиться куда-нибудь сквозь землю. Он даже надеялся, что, может быть, произойдёт извержение вулкана или упадёт какой-нибудь метеорит. В общем, что-нибудь, что смоет его позор.       Лёня, которому довольно эмоционально изложили всю версию событий, поддерживал как мог, сидя в квартире у Приморского и наблюдая как тот лежал на диване, уткнувшись в подушку.       — Вов, ну не бери в голову… Может, Александру Петровичу даже понравилось! Ты вот у него спрашивал?       — Нет, конечно! — ответил Вова. — Я в глаза ему посмотреть не мог, не то, что спросить!       Лёня тихо вздохнул. Он не то, чтобы понимал эту странную симпатию друга к Санкт-Петербургу. Ну город и город, что особенного? Да, раньше был столицей и что? Однако Вова его очень уважал, временами боготворил. И Хабаровску ничего не оставалось, как смириться с этим положением дел.       — Мне кажется, ты себя просто накручиваешь, — честно сказал Амурский. — Никакой же катастрофы не случилось.       — Нет, но… — Володя чуть привстал и грустно посмотрел на друга, — на этом листочке был нарисован он. Вдруг ему не понравилось? Вдруг это его как-то задело или оскорбило? Да и к тому же, Александр Петрович не любит, когда на собраниях чем-то не тем занимаются. Даже Москва и то, лояльнее как-то. По крайней мере, он не бросает осуждающих взглядов.       — Да сдались тебе эти взгляды! — Лёня похлопал Вову по плечу. — Слушай, я был на этих собраниях, и я знаю, что там почти все занимаются фигнёй. Ну, кроме Новосибирска. И я видел твой скетчбук и могу сказать, что ты в самом деле неплохо рисуешь. А если этому твоему Питеру что-то не понравится, так извини меня, никто не просил брать его этот самолётик у Ростова.       — Да, но… Я сам виноват. Надо было дождаться перерыва.       — «Надо» да «надо», — Лёня закатил глаза. — Да ничего тебе не надо. Забей вообще на них всех!       — Даже на Александра Петровича?..       — Особенно на Александра Петровича!       — Это будет сложно… — печально заключил Вова.       — У тебя всё получится! — подбодрил Лёня, улыбнувшись. — Знаешь, когда ты перестаёшь обращать внимание на всех, то жизнь становится проще. Ладно! Не буду философовствовать. Давай я лучше сбегаю за колой, и мы вместе посмотрим ту дораму, про которую ты все уши прожужжал.       — Давай! — воодушевлённо кивнул Вова, и Амурский ушёл.       Оставшись наедине с собой, Володя издал ещё один обречённый вздох и взял в руки скетчбук, который лежал на тумбочке около дивана и задумчиво полистал его. Он рисовал редко, но ему действительно это нравилось. Тем более, разве это плохо — рисовать по-настоящему красивые вещи? А Александр Петрович был красивым. Даже слишком красивым. Его правильные, аристократичные черты лица, выразительные глаза и слегка строгий вид так и просились на бумагу. Из всех столиц Федеральных округов он нарисовал его самым первым, и Вове даже не нужна была натура. Образ северной столицы закрепился у него в памяти крепко.       Прошло несколько дней, и Володя постепенно отпустил ситуацию. Ну как отпустил. За всеми заботами и работой об этом было банально некогда думать. Однако день следующего собрания неумолимо приближался. Когда в общий чат пришло сообщение от Москвы: Мои золотые, напоминаю, что у нас 21.11. 2025 года собрание. И если хоть кто-нибудь его ещё раз пропустит, клянусь, я введу систему штрафов.       И тут память вновь подкинула Володе тот самый эпизод с рисунком. И с одной стороны, Вова очень хотел придумать какой-нибудь правдоподобный предлог, чтобы не лететь в Москву. Допустим, он заболел! Или билетов не было. А с учётом местности, где он живёт, Михаил Юрьевич вполне себе поверит. Если вообще вспомнит про него. Но другая рациональная часть Вовы говорила, что так нельзя. Его стыд не должен перевешивать чувство ответственности за округ. Собравшись с мыслями, Приморский всё же решил прийти на собрание. В конце концов, прошло уже какое-то время, Александр Петрович поди и забыл об этом рисунке.       «Да, конечно, забыл! — убеждал себя Вова. — Он выбросил его наверняка ещё в тот раз».       И Володе очень хотелось в это верить. Ибо в противном случае… Нет, Вова не хотел думать про этот самый противный случай. Его просто не может быть! Но на всякий случай, всё-таки пришёл впритык, когда все уже собрались, и даже Михаил Юрьевич подошёл с чашечкой неизменного кофе. Александр Петрович не смотрел на него, общаясь с Московским и Ураловым.       Вова даже выдохнул с облегчением. Значит, его теория подтвердилась, и Александр Петрович забыл. Но все его надежды были разрушены, стоило начаться перерыву. Коля предложил пойти вместе попить кофе или чай, но Володя отказался. Сибиряков кивнул, и ушёл один.       Володя хотел надеть наушники и посмотреть серию «Монолога фармацевта», как вдруг до его плеча дотронулись. Вова, думая, что это Коля что-то забыл, обернулся и увидел, что перед ним стоит Романов собственной персоной. Взгляд его смягчился, а уголки губ были слегка приподняты.       — Прошу прощения, что отвлекаю, — сказал Саша, присев на пока что пустующий стул Новосибирска, — но вы в прошлый раз так быстро убежали, что я даже не успел отметить ваших талантов в живописи.       — Живопись? — Вова почувствовал, как горячий румянец заливал его щёки.       — Да. Я увидел свой портрет на листе, который вы передали Алексею, — пояснил Романов.       — Да это… Да я… — Володя пытался придумать хоть какое-то оправдание, но все слова, как назло, вылетели из головы.       — Не отнекивайтесь, я видел, что это вы запустили в него тот самолётик.       — На самом деле… — в мыслях созрело более-менее нормальное объяснение, но тут Романов неожиданно спросил:       — Давно вы занимаетесь рисованием?       — Сравнительно недавно, — пожал плечами Приморский, отведя взгляд.       — Я, конечно, не одобряю посторонние дела на собраниях, но, надо сказать, такие творческие занятия — это даже похвально.       — Спасибо, — тихо ответил Володя.       — Если вы не против, я бы оставил рисунок у себя. Я там очень неплохо вышел.       — Нет, что вы, я не против! Ни разу! — кивнул Приморский, отчётливо ощущая стук своего сердца.       — Спасибо, — Романов встал с места, собираясь уходить. — И не забрасывайте рисование. У вас есть потенциал.       С этими словами Александр Петрович удалился. В это время на своё место вернулся Новосибирск.       — Коля, — сказал Вова совершенно серьёзно, всё ещё глядя вслед Романову, — ущипни меня.       — Зачем? — искренне удивился Сибиряков. — Это же больно.       — Мне нужно.       Пожав плечами, Николай исполнил просьбу. Вова ойкнул и, осознав, что всё происходящее ему не снится, повернулся к Сибирякову и заявил, не скрывая внутреннего сияния:       — Коля, я самый счастливый город в мире!       — Ну, согласно статистике, самый счастливый город в мире — это… Ладно, — Коля понимающе вздохнул и улыбнулся. — Я вижу, что с тобой случилось что-то очень хорошее.       С тех пор Вова продолжил рисовать с ещё большим рвением. Отзыв Александра Петровича очень приободрил его, хотя в существование своего таланта в живописи Приморский верил слабо. И теперь во избежание подобных казусов, если он и хотел показать кому-то рисунок, то делал это исключительно после собраний.