***

Знаете, что останется для людского существа недосягаемым пределом, сколь бы наша цивилизация не скакнула вперед в научном познании? К чему мы, может, будем бесконечно приближаться, но, в сущности, не сможем никогда достигнуть? О, если вы из тех высоколобых умников-ученых, что обитали на пошедшем ко дну – если это выражение применимо к исследовательской базе на глубине в три тысячи метров под уровнем моря – «Посейдоне», то обязательно вспомнили бы о скорости света, но эти рассуждения даже мне, офицеру безопасности, уже набили оскомину – что уж говорить о куда более образованных мужах. Нет, я говорю о чем-то более приземленном и куда более незыблемом, нежели треклятая скорость света (которая при всей своей неимоверной величине не позволяет солнечным лучам проникнуть хоть сколько-то глубоко под воду, превращая все глубже четырех сотен метров в бездну) – я говорю о тишине. Раньше я и не думал о фундаментальной недостижимости абсолютной тишины – на работе дай бог «тишиной» мы обзывали спокойный отрезок смены без происшествий и аварий, когда можно было расслабиться за кружкой-другой кофе, да то ночное «затишье», когда мозг отсекал мерные звуки аппаратуры и гул проводки от видимой картинки сознания, создавая иллюзию тишины. Сейчас же, запертый в батисфере метр-на-метр, несущейся в кромешной бездне одному лишь богу ведомо куда, где окружающую тьму нарушает лишь слабый гнойно-зеленый свет неоновых палочек, окрашивая всё что было в этот чертов цвет – баллоны, провода, одежду, кровь – я понял, что тишина недостижима! Ибо сам человек – само его существование, нарушает тишину, но это становится заметно лишь тогда, когда все прочие звуки исчезают и ухо, до того «отсекавшее» стоявшие в тени аккорды в песни жизни, ставит оные на первый план за неимением иных: стук сердца – не просто привычный пульс, но тот звук, как сокращаются желудочки внутри него, как кровь изливается в артерии со звуком воды в сточных трубах; как с шелестом старой газеты разворачиваются легкие при дыхании; как при малейшем движении скрипят старыми петлями суставы… кажется, что даже мысли слышны стрёкотом статических разрядов по нервам! И этот барабанный грохот – бум-бум-бум – от крови, что идет по сосудам внутри уха… он сводит меня с ума! Эти звуки – они все сводят меня с ума и, кажется, убьют даже раньше нежели я задохнусь! – Ты до… – осекся я, так и не договорив фразу своему остывшему «собеседнику». Я впервые заговорил за черт знает сколько времени с тех пор, как пришлось прикончить своего излишне суетливого попутчика, преждевременно отправив оного на тот свет. Теперь я понимаю – я оказал тому великую услугу, ибо он более не мучается в этом подводном аду, где даже звук собственного голоса стал чуждым! Я вновь обшарил взглядом мертвеца. Я помнил его имя, в прошлой жизни, что закончилась не ранее, чем пару часов назад. Я знал его распорядок дня, быть может мы даже были лучшими друзьями – насколько это вообще возможно между одним из сотрудников лаборатории и условным «цербером», что сидит и следит за ними – а, может, и ненавидели друг друга, но терпели, ибо объединены общим делом. Да, я знал эти длинные руки-спички, не державшие в жизни ничего тяжелее микроскопа, эти треснувшие очки в круглой оправе и эту седую с залысиной голову, обезображенную кровавой расщелиной от удара топором. «Ты не мучался, старина…» – более я не решался облекать слова в голос, общаясь с покойником на уровне мыслей и каких-то судорожных эмоций, что играли на моем лице. Но покойник сидел, пускай и неестественно, но все так же невозмутимо: да, он действительно «пошел по легкому пути», легче этого было бы лишь умереть еще там, на «Посейдоне». Перед моими глазами вновь всплыла картина разрушавшегося комплекса: казалось, что на нас обрушился гнев богов – их молот, весом в миллиарды тонн под названием мировой океан! Я не инженер и не знаю, что стало причиной этой адской декомпрессии, приведшей к тому, что в мгновение ока половина всего «Посейдона» буквально «схлопнулась» под адским давлением само в себя, сжавшись и разорвавшись тысячами окровавленных кусков металла и проводов. Все те люди – человек пятьдесят, не меньше – умерли мгновенно, наверное и не почувствовав как их тела прошли через устроенную подводным адом мясорубку, но вот для второго комплекса была уготована иная судьба, ибо люди в панике – все равно что крысы в клетке, которых забыли покормить: все ошеломленно бросились к спасательным батискафам, толкая и сбивая друг друга, подстегиваемые сочащейся внутрь комплекса водой. Должно быть, еще с десяток человек – видных ученых мужей, что были самим благоразумием до сего момента – погибли в толчее, попросту задавленные своими коллегами… да и я, наверняка, приложил свою руку или ногу к их смерти… …а потом я оказался здесь – в самой мелкой из всех спасательных капсул, да и то не один, а с этим… этим «кем-то». Я не помню момента отстыковки, не помню, как забрался в эту капсулу и был ли тут этот человек первоначально или зашел после меня. Помню разве что как мы отплыли на расстояние около мили от комплекса и огни его, в предсмертной агонии, зажглись ослепительно яркой вспышкой, обжигающей глаза, а затем погасли, покрыв всё пеленой темноты. Какое-то время черноту прорезали одинокими парными точками сигнальные огни батискафов, но и те, вскоре, разбрелись кто-куда, пилоты которых все еще были поглощены животным чувством паники… глупцы, надо было держаться вместе! Думаю, они, много после заветного момента, также сокрушались как я, но было уже поздно. Радиоэфир молчал, звуча разве что помехами белого шума – я долго слушал его, поющего мне успокаивающую колыбельную мерного шипения, но вскоре бросил эту глупую затею. – «А, может, и не глупую?» – вопросил я мысленно, вытирая пол со лба несмотря на то, что в батисфере стремительно холодало из-за отказавшего вслед за гребным винтом и сонаром климат-контролем. – «Быть может, кто отзовется и вытянет меня из бездны?» – я взял рожок, безвольно свисавший на проводе-пружинке с ближней ко мне полки, не вставая повернул ручку включения и принялся слушать… но ничего не изменилось: радиоэфир все также звучал статикой, шипя в ухо тысячью крохотных змей. Змей… что-то сверкнуло в памяти, подобно озарению! Подобно вдохновению! Воспоминание из той, прошлой жизни! «– Ты это видел?! Видел?! – мой попутчик, ещё живой и не такой спокойный нежели сейчас словно обрел немереные доселе силы в руках и, схватив меня за грудки, повернул к обзорному иллюминатору станции: коридоры затапливались один за другим сквозь щели в разошедшихся стыках и через разбившиеся иллюминаторы. Невозможная разница давления вырывала через крохотные оконца застигнутых врасплох работников, нещадно ломая им кости и сминая в что-то отвратительное. А потом я увидел это… сначала я подумал, что это мой бред! Что мой разум просто «отказал» в стрессовой ситуации, отпустив рассудок в свободный полет и рисуя пред глазами чудовищных монстров, но… готов поклясться, я видел тень! И ученый тот видел эту тень! Похожую на гигантскую мурену, скрывавшуюся и тающую в бездне! – Оно напало на нас! Оно нас сожрет!» Барабаны в ушах забились громче, в горле пересохло, но воды – нормальной воды – с собой не было. Потом, как показалось, в шуме радиоприемника кто-то… запел? Да, точно! Буквально на еле слышном уровне, где-то на задворках сознания я слышал пение сотен… нет, тысяч высоких голосков – точно детских! И пели они в каком-то потустороннем крещендо в такт моим внутренним барабанам, отчего буквально миг спустя это пение, похожее на церковный хор в самом начале, превратилось в завывание шаманов-дикарей с дальних островов Тихого океана! В один миг даже казалось, что они танцуют, поют и бьют в барабаны под дождем и именно он шипит шумом статики в радио! И словно я вместе с ними: танцую под этим дождем в языческом обряде жертвоприношения подводному богу, а с неба и с меня градом льется живительная влага – соленая, почему-то… Я отбросил от себя зачарованное радио и словно кинутый мяч отпрыгнул в другой конец окончательно опустившейся во мрак батисферы. Голову пронзила боль – в полете я столкнулся с чем-то твердым, должно быть поручнем, а приземлился в объятия «попутчика». Его голова с влажным всхлипом опустилась мне на плечо, а руки мертвеца точно будто приобняли меня – словно возлюбленная подошла со спины! В батисфере сильнее завоняло гниющей кровью вперемешку с общественным туалетом, и я кое-как сумел сдержать себя, чтобы не добавить к этому амбре еще и запах собственной рвоты. В беспросветной тьме – настолько беспросветной, что было непонятно открыты глаза или нет – засиял огонёк и… он был прекрасен! Он был еще слишком далек от меня, где-то там в бескрайних просторах подводного ада, но он увеличивался, приближался ко мне! Захотелось завопить «Мы спасены!» и даже обнять в ответ этого дохлого ученого, но я лишь пополз как мотылек ближе к манящей лампочке вдали пока не уперся лицом о толстое стекло иллюминатора. Когда огонек из точки превратился в сферу, я заметил, что он светит не искусственным белым светом ходовых огней батискафов, а будто переливается масляной пленкой на воде. «– Быстрее! Внутрь! – чьи-то руки-спички затянули меня сквозь стыковочный люк внутрь чего-то темного и холодного. Ходовые огни зажглись ровно как и красная лампочка освещения внутри и я обнаружил себя внутри крохотной батисферы, рассчитанной явно лишь на одного пассажира. Я все также без чувств валялся, свернувшись в три погибели на полу батисферы пока ученый судорожно дергал рубильники и нажимал на кнопки, приводя наш спасительный «ковчег» в движение. Перед моими глазами все также стояло то существо – тот серый в точках угорь, длиной должно быть с футбольное поле, а толщиной не менее коридора на «Посейдоне». А что, если это не всё существо? Что, если это лишь его часть? Вскоре я получил ответ на этот вопрос: когда мы отплыли на милю расстояния от гибнувшей станции, та, в предсмертной агонии, зарядила внешними источниками света невероятную вспышку, озарившую царство подводной тьмы на сотни километров окрест, а заодно и подсветило существо… не было придумано еще человеком ни в одном языке мира таких слов, чтобы описать этого пришельца из глубин! Образ существа отпечатывается на сетчатке и в памяти намертво, и ты будешь помнить его до скончания своих дней! Но описать его… охарактеризовать его скупым на ужасные эпитеты человеческим языком представляется невозможным! Тебе только и останется как глупому пятилетке говорить «похоже на…» или «огромное, как», но ни на йоту по итогу не приблизится даже к сколь-нибудь приближенному описанию этого ужасного создания, чей образ на мгновение был виден так отчетливо и что мгновение спустя погас, скрывшись в своей родной бездне…» Я вспомнил этот огонёк, эту ловушку, что, казалось, поглотила в себя весь свет «Посейдона». Оно приближалось ко мне под аккомпанемент языческих барабанов, что били всё громче и громче, словно пытаясь своим грохотом усладить слух своего чудовищного бога – мирового змея, свернувшегося клубком глубоко под землей. Для которого Земля – лишь яйцо, из которого тот должен вылупиться в звездный океан, а мы, люди, сродни грязи на скорлупе. «Потом огни соседних батискафов начали гаснуть – нет они не уплывали от нас слишком далеко, они… просто гасли, погружаясь во тьму. А мы не могли ничего с этим поделать – ни помочь, ни убежать – лишь наблюдали, слушая шипение радио да скрежет поврежденного гребного винта. Вскоре и тот отказал, повергнув наш ковчег в тишину. Кислорода, как и электричества, нам вдвоем хватило бы от силы еще на час дрейфа среди нескончаемого океана… мы оба это понимали и, о глупость, хотели продлить свою жизнь еще на час ценой смерти другого! Ученый схватился за отвертку, я схватился за топор – все было решено быстро и, надеюсь, безболезненно. Вслед за кровоточащим трупом, из которого с бульканьем изливающейся крови уходила жизнь, я осел на пол и зарыдал» Теперь огонек заполонил почти весь обзорный люк, освещая колдовским, потусторонним светом, цвета невозможного, все скромное убранство батисферы и тот хаос, что учинил я и мой «попутчик». В бликах и переливах, в игре света и тени казалось, что ученый вновь ожил и двигается! Даже улыбается и кивает мне, словно прощая меня за то, что пришлось совершить! А барабаны все били свой ритм и песни все играли и туземцы, бывшие церковным хором мальчишек, пели свои безумные песни из радио, которое перестало работать еще после того, как отказал гребной винт! Но они пели, возвещая пришествие мирового змея! Вот, вслед за огромной каплей застывшего света из других миров обнажились из пустоты желтые иглы зубов, концы которых терялись в пустоте вокруг меня – настолько были те огромными. Затем проступили щупальца – то, что я с небрежностью принял за всё тело существа, когда это были лишь многочисленные отростки, хватавшие добычу. Венчало их в глубине пропасть глотки с тысячью жерновов, что в такт барабанам в ушах мои беспрестанно работали и молотили-молотили-молотили… а затем я увидел глаза монстра: две капли зеркальной черноты поверх монструозных челюстей! Они смотрели на меня бликами от манящего огонька, что был лишь светящимся отростком, исходившим изо его «лба». В этих глазах не было ничего человеческого, но был разум – абсолютно чуждый человеческому разум, что куда старше даже космической пыли, из которой были мы созданы! О, этот разум мыслил в таких категориях времени и пространства, где мы, люди, лишь клякса на одной из страниц в хронике вселенной, когда Он – тот, кто пишет эту хронику. Барабаны били все громче пока я шел навстречу смерти во всепоглощающих челюстях-жерновах мирового змея. С каждым мгновением я был все ближе к заветному освобождению из этого подводного ада, а шаманы били все громче и громче, сталь заскрежетала, внутрь хлынула вода и… наступила тишина. Абсолютная, недостижимая.