Часть 1

      Комната отдыха, которую иногда называли «ординаторской», была тесная, образованная путем самозахвата прилежащего к регистратуре и предназначенного под архив малюсенького закутка два на три метра. Здание было построено еще при «совке», и почему тогда считалось, что медперсонал детских поликлиник особенный и переодеваться ему не требуется, теперь навсегда останется загадкой.       Алька чуть не опоздала — влетела, когда Александра Кузьминична уже допивала чай, а Светка энергично смахивала со столика крошки от печенья. Комнату наполнял густой аромат синтетических лесных ягод, в котором витали хорошо уловимые нотки только что прекратившейся бабской перепалки.       — Доброе утро, — поздоровалась Алька.       — Доброе, — ответила Кузьминична, а Светка промолчала.       Алька бросила на стул сумку и открыла шкаф-купе, мельком успев оглядеть себя в мутном зеркале. Собственное отражение последнее время напрягало: во взгляде то и дело проскакивал неподобающий возрасту лихорадочный блеск, а седина, зараза, исчезала на глазах. Если так пойдет дальше, придется хорошенько призадуматься, что врать дотошным коллегам. Коллектив женский, рано или поздно всех заинтересует, чем это она красится.       Алька стянула пуховик и, пытаясь в поисках свободной вешалки раздвинуть плотно утрамбованные чужие куртки, спросила как бы невзначай:       — Роман Аркадьевич, не знаете, пришел уже?       От произнесенного вслух имени под коленками разлилась волнительная слабость. Сто раз Алька давала себе слово сдерживаться и каждый раз нарушала — это интеллигентное «Роман Аркадьевич» ей хотелось смаковать бесконечно. Пуховик уже был впихнут, а она все никак не могла решиться закрыть дверцы: казалось, стоит повернуться, как ее моментально раскусят.       — Куда он денется, блаженный, — буркнула Кузьминична. — Бронислава к себе дернула.       Алька повернулась, кусая губу: зачем это главврачу с самого утра понадобился Никитский? Светка вдруг громыхнула стулом, как-то странно, исподлобья, зыркнула и, вильнув кокетливо обтянутым халатиком задом, выскочила из комнаты, так и не проронив ни слова.       И это все? А как же повесть об очередном столичном миллионере, не устоявшем перед чарами провинциальной медсестры? Ни тебе рецептов обольщения, ни секретов женской красоты.       — Что это с ней? — спросила Алька, когда дверь за Светкой захлопнулась.       — Да небось с мужиком очередным поцапалась, — ответила Кузьминична. — Я ей говорю, дура, допрыгаешься, что родить не сможешь. Чай не девка уже, двадцать восемь годков. Не слушает, а потом вот будет по ночам слезы в подушку лить.       Сорокалетнюю Альку в качестве потенциальной роженицы Кузьминична уже давно не рассматривала. С одной стороны, и слава богу, Альке и матери хватало, с другой… Раньше она бы не стала молчать, обязательно съязвив что-нибудь в ответ. Но сейчас глянула на Кузьминичну, на то, как та встает, выдвигая из-за крошечного столика внушительную свою корму, на острую крошку овсяного печенья, прилипшую к остаткам жирной помады на нижней губе, и плюнула. Фиг с ними, пусть болтают. То странное, но одновременно теплое и волнительное, что с некоторых пор заполняло Алькину жизнь, как будто постепенно растопило колкость застарелых обид, и хамский взлом личных границ казался теперь обычным брюзжанием пожилой, скверно воспитанной женщины.       Алька накинула халат с прицепленным бейджиком и мгновенно превратилась в Алену Викторовну Рогоз, медицинскую сестру детской поликлиники №2.       — Слушай-ка, — вдруг сказала Кузьминична, пристально наблюдая, как Алька застегивает пуговицы, — а ты каким кремом для рук пользуешься?       — Кремом?       От неожиданности Алька растерялась и сунула кулаки в карманы халата. Черт, вот это промашка. Конечно, не про волосы нужно было думать-то, а про руки. Кремом, кремом… А какие бывают?       — Детским, — соврала она, отчаявшись вспомнить хоть один приличный.       Рот у Кузьминичны подобрался.       — Ну да, ну да, — она взяла свою огромную, похожую на хозяйственную сумку, выудила из ее недр помаду и принялась возюкать по губам, всматриваясь при этом в Альку, словно прикидывая, не подкрасить ли заодно и ее. — Могла бы и сказать, я-то к тебе всегда нараспашку…       — Я пойду, — заторопилась Алька, — половина уже.       В коридоре вовсю носились дети, возле кабинета доктора Никитского на дерматиновых банкетках, как нахохлившиеся на морозе голуби, сидели вечно недовольные мамаши. Насчитывалось их раза в два меньше, чем обычно бывало в январе. Алька подумала, что такими темпами скоро заработает сарафанное радио и к ним начнут стекаться пациенты с других участков.       — Здравствуйте, — провожаемая острыми голубиными взглядами, она продефилировала в кабинет. — Сейчас доктор освободится и подойдет. Вас вызовут, ждите.       Первым делом Алька включила компьютеры, и кабинет сразу ожил, наполнился уютным гулом стареньких системных блоков. Хотела полить цветы, но тут открылась дверь.       — Доброе утро, Алена Викторовна.       Вид у него был, как всегда, виноватый. Но сегодня — особенно, словно Никитский Роман Аркадьевич заранее извинялся за сам факт своего существования.       — Доброе утро, — кивнула Алька, села и поспешно отвернулась к монитору, стараясь не выдавать волнения.        Громко тикали над дверью китайские часы. Никитский, как опоздавший школьник, не очень уверенно прошел к столу, положил в кресло затертый кожаный портфель и побарабанил пальцами по столешнице.       — Оказывается, я порчу статистику… Много больных — плохо. Но и мало — представляете? — тоже плохо. Нужно быть посерединке и не высовываться, чтобы не нарваться на комиссию из Департамента.       В голосе его сквозила обида. Но не взрослая, озлобленно-ершистая, а растерянная, совсем детская. Недаром Кузьминична поначалу нарекла его князем Мышкиным — очень меткое и, слава богу, слишком длинное и оттого не прижившееся прозвище.       — Бронислава так сказала? — Алька наблюдала, как тонкие аккуратные пальцы отбивают одному лишь Никитскому известный такт. — А как же дети?       Он глянул из-под дымчатых очков, и изнутри будто кипятком обожгло. Возможно, в их поликлинике Алька была единственной, кто видел (и не единожды) скрытые за серыми линзами глаза — шершавые и теплые, как окатанные прибоем осколки бутылок.       — Я вот тоже спросил: Бронислава Валерьевна, а как же дети? И знаете, что она ответила? При чем тут дети. Они болели и будут болеть, а нам с вами нужно работать и семьи кормить, — Никитский горестно скривился: — Н-да, я ожидал чего угодно: жалоб, угроз… Но статистика… Такое со мной впервые, — он убрал с кресла портфель, сел и крикнул, как показалось, обреченно: — Заходите!       В приоткрытую дверь просунулась женская голова:       — Здрасьте, мы на восемь тридцать.       В его присутствии время пролетало незаметно. Пациенты сменяли друг друга: насморк-кашель, кашель-насморк, прививки, рецепт на молочку, справка в школу. Алька стучала по хлипким клавишам, щелкала мышкой, изредка посматривая, как он просит: «Ну-ка, скажи “а-а”» и тут же шутливо двумя пальцами прихватывает пацаненка или юную барышню за курносый нос. Алька знала: в ближайшие полгода этот ребенок может попасть к ним в поликлинику с чем угодно, только не с насморком.       С очередной застарелой простудой (белобрысый худосочный Паша Кудрявцев, 9 лет) Роман Аркадьевич вдруг замялся. Долго выслушивал легкие, просил то дышать, то не дышать, пальпировал шейные лимфоузлы, хмурился. Пацан егозил и крутился, сидящая на стуле мать нервно наматывала на запястье детский полосатый шарфик.       Алька перестала печатать и напряглась: такие заминки случались редко. За те полгода, что Никитский работает в их поликлинике, и десятка раз не наберется. Если он сейчас закашляет…       Он закашлял.       — Посмотрите сюда, пожалуйста, — моментально вклинилась Алька, переключая на себя внимание матери. — Вот здесь. Нужно проверить, правильно ли заполнены данные о родителях и место учебы.       Роман Аркадьевич тем временем отвел пацаненка в сторону, к ростомеру.       — Ух, какой ты вымахал. Давай-ка померяем.       — Сто тридцать один, — успела подсказать несколько удивленная мать, но Алька была наготове:       — Не отвлекайтесь, внимательно проверяйте, мамочка, — приказала она, боковым зрением наблюдая, как Никитский, вместо того, чтобы измерять ребенку рост, сосредоточенно гладит тощую цыплячью шейку.       Под пальцами светилось мягкой бутылочной зеленью, как будто по коже водили карманными фонариками. Пацаненок застыл, глядя в пустоту, и Алька подумала, что так, наверное, выглядит перед укусом жертва какого-нибудь дурацкого вампира в девчачьем романе. Она отвлеклась буквально на секунду, но этой секунды оказалось достаточно, чтобы прозевать мать. Та вдруг обернулась:       — Что это вы делаете?       Никитский опустил руки и как ни в чем не бывало объявил:       — Сто тридцать один с половиной уже.       Он щелкнул мелкого по лбу, и тот будто отмер, принялся с интересом ощупывать свою шею; лицо мамаши тем временем стремительно расцветало свекольными пятнами. Подскочив, она схватила ребенка за руку:       — Вы… Вы что? Этот?! Я на вас жалобу напишу! Таким не место в детской поликлинике!       Только спустя пару пациентов, когда перестало заполошно молотить сердце, Алька набралась смелости и тихонько спросила:       — Что там было-то?       Никитский снял очки, устало потер глаза и коротко обронил:       — Лимфома. Поэтому и температура держалась.       До самого окончания приема нервная родительница не шла у Альки из головы. Наверняка, уже успела накатать кляузу Брониславе, и в ее памяти доктор Никитский навсегда останется мерзким педофилом, а не человеком, благодаря которому ей никогда не придется услышать страшный диагноз.       Ближе к обеду они засобирались: у Никитского вызовы, а Альки — патронаж. Уже на выходе Роман Аркадьевич вдруг притормозил и робко тронул Альку за плечо.        — Алена Викторовна. Вам, должно быть, следует знать. Во всяком случае мне показалось, что так… Так будет лучше, — он сглотнул и переложил портфель из руки в руку, а у Альки внутри все сжалось в дурном предчувствии. — Светлана Михайловна ко мне подходила сегодня. Предлагала, — он совсем смутился, снял очки и глянул зашуганным псом: — Ну…       Она вдруг все поняла. Большого ума не нужно, чтобы догадаться, какое предложение могла сделать Светка и отчего утром была сама не своя. И отчего сам Никитский выглядел так побито — не только из-за Брониславы, оказывается.       Сразу стало холодно и противно.       Дура.       Вот дура, навоображала себе на старости лет. Детские вопли в зале давно стихли, и только часы над дверью отсчитывали последние секунды внезапно приключившейся с Алькой любви.       — И… что? — смогла наконец выдавить она.       Он развел руки:       — А я, признаться, растерялся и… случайно ее напугал. Алена… Викторовна, — портфель с мягким шлепком упал на пол, и Алькины пальцы оказались в привычном тепле чужих ладоней. — Ничего у нас с ней не было. И не будет.       — То есть, — Алька судорожно соображала, — то есть она знает? Роман Арка… Ром, она же разболтает!       — Пусть болтает. Никто не поверит. Аля, Алечка…       Последнее, что она слышала, был щелчок закрываемой на ключ двери, а потом собственный пульс заглушил даже назойливое китайское тиканье. Запоздало вспыхнула мысль о ждущих патронажа детях, но тут же угасла — его скользнувшие под кофту ладони уже превращали Альку в разогретый пластилин.       ***       С патронажа пришлось заехать на работу — не тащить же карточки домой. Алька разгрузила в кабинете сумку и в тишине опустевшей поликлиники спускалась по лестнице, когда сверху послышались торопливые шаги.       — Алена!       Невесть откуда взявшаяся Светка догнала ее между первым и вторым этажами, схватила за локоть и потащила в «ординаторскую». Алька повиновалась — вид у Светки был пугающе непривычным: бледная, с растрепанной укладкой, больше смахивающая на жертву, чем на охотницу, словно вместе с макияжем смылась вся ее томно-кокетливая шелуха.       — Случилось чего? — спросила Алька.       — Случилось! — Светка захлопнула дверь и, не отпуская Алькин локоть, зачастила, время от времени шумно перехватывая ртом воздух: — Капец, чего случилось! Слушай сюда. Я ж девушка свободная, ты знаешь. Ну и короче. Решила тут к нашему Никитскому подкатить. А чего? Чего ты кривишься? Я, может, не такая привередливая, как ты… Подумала, мужик-то вполне. Хоть и с чудиной, зато надежный. Чего пропадать добру? А со временем можно его под себя перевоспитать… Короче. Неважно. Потому что, прикинь? Отшил он меня.       — Серьезно? — усмехнулась Алька. — Как это он посмел?       — И не просто отшил, а… — Светка замялась. — В общем, хочу я тебе сказать, Алён, он не просто странный. Он… — она сделала страшные глаза и прошипела: — … пришелец, наверное!       Алька с готовностью вытаращилась в ответ:       — Чего?!       — Того! У него руки зеленые и гнутся, как… Как пластилиновые, что ли! Не хочешь — не верь. Я ж не дура, сама б не поверила, если бы не видела. Короче. Я сначала обалдела, а потом испугалась. Он же тут, с нами. С детьми, в конце концов!       — А ты ничего не принимала последнее время? — поинтересовалась Алька, осторожно высвобождая локоть.       Светка расстроенно притопнула ногой:       — Да не принимала я ничего! Только сигареты на вэйп сменила! Алена, ты мне не веришь, да? — она, похоже, собиралась расплакаться.       — Ну… — попыталась угомонить ее Алька. — Даже если и так. Он же… Безобидный, не? Детей не ест, вроде. Лечит, вон. Получше некоторых.       — И что? — Светкины голубые глаза в обрамлении непривычно коротких и белесых ресниц вспыхнули праведным огнем. — Это повод, что ли? Короче. Я сегодня созвонилась с Пашкой, бывшим своим… — она оттянула горло свитера, словно задыхаясь, — он сейчас охранником в поликлинике в Вязьмах, откуда к нам этот перевелся. Якобы.       — Якобы?       — Не было его там никогда! Понимаешь?       — Нет, Свет, — покачала головой Алька. — Не понимаю. Чего ты хочешь?       — Алена, мы должны от него избавиться! Ты мне поможешь? Я завтра же пойду к Брониславе! Только мне одной стрёмно как-то.       — Свет, — Алька посмотрела на нее в упор, — он же врач от бога. У тебя самой когда-нибудь будут дети.       — При чем тут дети? — удивилась Светка. — Ты прям, как Кузьминична…       В дверь коротко стукнули, и тут же, не дожидаясь ответа, в щель просунулась голова с налипшим на волосы мокрым снегом. Никитский виновато глянул из-под запотевших с улицы очков:       — Алена… Викторовна, вы там ключ оставили в кабинете. Будете возвращаться или мне закрыть?       Светка отпрянула и зашарахалась. Сперва метнулась вглубь комнаты, затем, подвернув ногу, ломанулась к шкафу, выхватила оттуда полушубок и пулей вылетела из «ординаторской». По коридорному кафелю сбивчиво простучали шпильки.       Алька подняла с пола упавшую вешалку.       — Всё слышал?       Никитский, в пальто и с вечным своим потертым портфелем в руках, шагнул внутрь, прикрыл за собою дверь.       — Мне… — он привычным жестом снял очки, потер глаза. Снова надел. — Мне, видимо, придется уехать.       У Альки внутри все оборвалось.       Колени вдруг стали ватными, но не от волнения, как раньше, а от тоскливой безысходности. Она привалилась спиной к шкафу.       — Надолго?       — Н-нет… Навсегда. Новый город, новое место работы.       Алька вдруг разозлилась: на себя, на него, на эту глупую и такую несправедливую жизнь, которая заставляет его скрываться, а у нее чуть ли не из зубов вырывает маленькое личное счастье.       — А я? — спросила она в лоб. — А как же я?       — Аля… — Никитский переминался с ноги на ногу, с волос стекала и капала на плечи вода. — Я очень не хочу… боюсь сломать тебе жизнь.       Она подошла и обняла его. Прямо в пальто, холодном и мокром от растаявшего снега. На спину легло плоское и тяжелое, и Алька хмыкнула: только Никитский может обниматься вот так, с портфелем в руках.       — Каким это, интересно, образом? — прошептала она.       Он слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо:       — Ты же понимаешь, что у нас никогда не будет детей?       — При чем тут дети, Ром? — она расстегнула пальто, уткнулась носом в свитер и вдохнула его тепло, такое привычное и родное. — Ну при чем тут дети…