Часть 1

"Хоть мудрый знает – не осилишь тьму, Во мгле словами не зажжешь лучей – Не уходи безропотно во тьму, Хоть добрый видит: не сберечь ему Живую зелень юности своей, Не дай погаснуть свету своему." ©ДИЛАН ТОМАС *** Ричард помнил всю свою жизнь, словно она состояла из трёх картин — как триптих в кабинете отца, изображавший Лита, Святого Алана и деву с волосами цвета пшена. Первая картина — смерть отца. Вторая — безрадостный профиль матери. А третьей картины не было. Триптих отца забрали. А Ричард свой «повесил» на стене собственной комнаты. Утром солнце создавало над кроватью три тёплые рамы, и в них цвели образы детских страхов. Две рамы были наполнены тенями клематиса, разросшегося на окнах. Но пустое место третьей рамы жило своей жизнью. Иногда, когда заходил вечерний свет, на камнях стены проступали тени — будто кто-то пытался дорисовать утраченный образ. Ричард не знал, что должно было быть на той третьей картине: себя ли он там ожидал увидеть, или кого-то, кто ещё не пришёл в его жизнь. Со временем он привык смотреть на эту пустоту. Она стала мерилом тишины, паузой между словами, дыханием, без которого не звучала бы ни одна память. И, может быть, именно в этом и заключалось её совершенство — в отсутствии, которое нельзя заменить. Но с годами мамино монотонно-злое: «Ворон убил твоего отца. То была бесчестная дуэль. Рокэ Алва — убийца», — добавило к триптиху маленького Ричарда третий образ — ворона, чёрного, как клеймо на памяти. — Не уходи… — шептал Ричард в ночь похорон отца. Теперь его пугал не закат, а густая тьма ночи — та самая, что напоминала каркающую птицу на тёмно-синем фоне. — Не уходи… — шепчет Ричард малышке Дейдре, когда она бьётся в лихорадке и дышит уже совсем слабенько. — Не уходи… — молится он об Айрис, когда надорская болезнь от холода одолевает девочку. Не уходи безропотно во тьму… Стоя в келье на коленях, Ричард сжимает руки в молитвенном жесте. И вороны больше не пугают его. Ни чуточки. И когда ночью он просыпается и, втайне от матери, идёт к святилищу Лита — не плачет. Нет. Святилище заброшено, но каменные башни сохранились — многим выше роста одиннадцатилетнего Ричарда и, может быть, старше его лет на сто. Он идёт, едва дыша, и, достигнув башен, ищет камни — гладкие, устойчивые. Кладёт их друг на друга, почти на ощупь, сквозь слёзы, ничего не видя. Не уходи безропотно во тьму, Будь яростней пред ночью всех ночей, Не дай погаснуть свету своему… Эти башни когда-то воздвигались поколениями отцов — для детей. А Ричард ставил их всю ночь для своих сестёр, для своих драгоценных и хрупких Айрис, Эдит и Дейдре. Ричард клал камни и молился, не слыша, как камни вторили ему — хором в затихшей ночи. Хоть мудрый знает — не осилишь тьму, Во мгле словами не зажжёшь лучей… — Не уходи… — шепнул Ричард, собирая три башни, и осенил их четверным знаком — перед тем как пробрался обратно к себе, продрогший, с пальцами, сбитыми о камни в темноте. Он лёг и посмотрел на стену над собой — на свой триптих. И даже ворон на нём уже не казался таким страшным. Ричард помнил свою жизнь с того самого дня, когда, в пять именин, получил от отца первую деревянную шпагу. До того жизнь была полотном — белым, белым… А после стала саваном, хрустящей свежей тканью, в складки которой был завернут Эгмонт Окделл. Жизнь этого безмятежно спящего мужчины решилась одним ударом в сердце. Шпага прошла быстро — и, вероятно, даже безболезненно. Только лишь за это Ричард мог поблагодарить убийцу своего отца. Однажды он подслушал разговор слуг: — Тана вздёрнули бы на Занхе, как пить дать! И герб бы разбили — в прах! И поминай как звали… — Жалко Тана Ричарда, ребёнок же. Какой из него герцог? Герцогиня-мать, и вовсе его не жалеет… Ричард стоял за приоткрытой дверью, затаив дыхание. Слова падали глухо, как угли в золу. «Жалко Тана Ричарда…» — эхом прозвучало в ушах, будто говорили не о нём, а о каком-то безродном ребёнке, бедном и маленьком, которому действительно нужна жалость. Он не знал, что страшнее — то, что слуги сочувствовали ему, или то, что, может быть, были правы. В груди поднялось горячее, колкое чувство — стыд, обида, и что-то ещё, похожее на злость. Он тихо отступил, чтобы не услышали шагов, и пошёл к окну. За стеклом падал снег, медленно и беззвучно, как будто весь мир решил замолчать, чтобы не тревожить чужую память. Его жалели слуги. В пору было бы высокомерно выскочить из-за угла и приказать всыпать плетей. Но нет. Мальчик сжался, теребя пуговку на своём алом колете. Ричард стоял глядя в окно, подкипая от собственного бессилия. И разозлившись на себя же, сбежал к святилищу, где сидел, нахохлившись, рядом с башней, воздвигнутой его отцом. Слово «Занха» обрело для него вес только через два года — в четырнадцать именин. Площадь для казни преступников — место смерти святого Алана: убийцы друга — Рамиро-предателя. Их род лишили бы чести и статуса, мать отправили бы в монастырь, как и сестёр, а его на воспитание к каким-нибудь Манрикам. — Не уходи безропотно во тьму, Хоть добрый видит: не сберечь ему Живую зелень юности своей, Не дай погаснуть свету своему. На пятнадцатые именины он приказал сжечь лошадь отца, когда та умерла от старости, и читал ей молитвы — как старому другу. Первой лошади, что когда-то носила на своей спине маленького графа Горика — прекрасный полумориск с рыжим хвостом. Лучшая лошадь, что была в Надоре. На рассвете над его кроватью оживает триптих. На первой картине — три его сестры, три цветка клематиса, сплетённые тенями алого и золотого. На второй — траурный профиль матери, строгий, как молитва о прощании с былым. А на третьей — безликий мужчина, убивший его отца, но спасший остатки чести их рода. После шестнадцатых именин Ричард покинул Надор. Ему предстояло отправиться в Лаик — учиться быть оруженосцем, служить своему рыцарю. Чтобы однажды вернуться домой уже не отроком, а мужчиной, способным удержать шпагу. Он уезжал в серое утро, когда клематис на окнах ещё не распустился, и солнечные рамы над кроватью оставались пусты. Триптих остался ждать его возвращения. А ты, хватавший солнце налету, воспевший свет, — узнай к закату дней, что не уйдёшь безропотно во тьму… Шептали камни его замка, неуютного и холодного, одинокого. Они хранили в себе шаги умерших, эхо клятв и стука шпаг. Теперь они давали ему напутствие — суровое, но единственно верное для сына своего рода. Повелителя скал не ждут в Олларии — Ричард знал. Но всё равно поехал. Лаик был тих, точно склеп напоминающий собой храм Лита. Особенно фехтовальная зала — стены там словно вибрировали, будто слышали стук сердца Повелителя скал. — Это место когда-то было храмом Лита, — как-то поведал Ричарду Валентин. — Ещё до Олларов. Потом его перестроили. Унар Арно терпеть не мог «занудного» Валентина, и при каждом удобном случае бурчал что-то о "скучных морепродуктах", но Ричарду нравились оба. Арно был вспышкой — он хотел и делал. А Валентин был гаванью, уютом молчания… — Рихарт, ты быть потомок Лита и это быть твоё место сил! — Йоганн толкнул его своим удалым плечом так, что тот едва не нырнул в миску с похлёбкой. — Я просить простить. — добавил он поспешно, краснея. Йоганн и Норберт — два бергера, как пара неразлучных перчаток. Ричард нередко пробирался именно к ним ночами, и втроём они с упоением обсуждали детство, сказки и древние предания. Благодаря этим разговорам близнецы учили талиг быстрее, а Ричард — впервые учился смеяться. Арно подхватывал, и получалось, что Ричард — некуртуазно, по-настоящему — хохотал, держась за живот и за кого-то из друзей. Да. Друзья. В Лаик он не был старшим братом, и ему не нужно было держать лицо перед матерью. Всё было бы прекрасно. Если бы не ночи. В тесной и одинокой комнатушке, из окна которой виднелась лишь полоска неба, он снова видел последнюю картину своего триптиха — мужчину, тёмного как ночь, на синем фоне. По рассказам Берто и Паоло Ричард знал: у убийцы его отца глаза были синие — синие, как у самой смерти. И мысль об этом пугала. И завораживала. Рокэ Алва. Имя, что в Надоре шептали с ненавистью, имя, от которого холодело сердце матери. Все вокруг Ричарда — учителя, родня, даже «друзья отца» — толкали его к мысли о мести, к долгу крови. И Ричард уже не знает чему верить, кроме законов. Кроме Занхи. Но сам он не находил в себе ни ненависти, ни веры в виновность того, кого мать называла каэналиским вороном. Его обуревал стыд — за сомнение, за то, что в сердце не горит огонь мщения. И всё же, ставя себя на место отца, Ричард повторял: Твёрд и незыблем. Рокэ Алва - Ричард пробует это имя, перекатвая на языке. Первый маршал Талига, и её же первый любовник... Герцог и повелитель. Благодетель и убийца, к нему в оруженосцы хотят Арно, Эстебан и даже Валентин. Но Ричард знает, что ему придётся три года носить лотки человека "чести". Служить человеку ниже по статусу. Смех да и только. Уж лучше Надор. Но Окделл — скалы. А у скал есть порядок: сначала семья, потом долг, и только после — честь. Повторяя себе это, он сносил юношеские — чужие, как маски — подколы унара Эстебана. Только эта мысль удерживала его от того, чтобы плеснуть в лицо старому подстрекателю чашку шадди. Он не считал унижением достоинства общаться с каэналийцами или марикьяре. Никто не смог бы его пошатнуть — ни Арамона, ни мать, ни Штанцлер. И ночь в склепе доказала, что он, делая выбор за себя, не оступился. Друзья, не важно кто, они разделили с ним его несправедливое наказание. Холод сковал дыхание. Каменные своды капали водой, пахло железом и сыростью. — Дии-ккооо-ннн! — донёсся из темноты приглушённый, эхом растянутый голос Валентина. Ричард вскинул голову — но Арно был быстрее он подбежал к камину и сунул голову внутрь. — Тварь ты закатная! — гаркнул он, растирая плечи и зябко поёживаясь. — Мы твою вину на себя взяли, а ты даже не дрогнул! Ты разбил мне сердце, спрут скользкий! Ричард хотел тоже что-то сказать, но не смог — только улыбнулся. В бесконечном холоде и темноте, эта грубая, нелепая бравада Арно звучала как песня. Ночь длилась бесконечно. Они смеялись, шептались, спорили, чтобы не уснуть. Валентин спустил им еды и вина и побежал мстить за себя и друзей в последний раз. Чтобы трагично скончатся из-за козней злобного свина Арамоны. Зазвучали колокола переплавленные не один круг назад. Даром что они напились. Наблюдая процесссию призраков — торжество страха и опасности — Ричард дрожащей рукой осенил друзей знаком четырёх и приказал зажечь четыре свечи. Пламя от свечей дрожало, отражаясь в каменных стенах склепа, и вдруг казалось, что тьма вокруг отступает. Лица друзей стали чётче, их дыхание слышалось ровно, и даже стук сердца Ричарда — обычный, человеческий — обрёл в этом свете какой-то странный ритм уверенности. Их голоса дрожали пока они читали заговор. Ричард — скалы. Он Тверд и незыблем. —… Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было, — завершил заговор Ричард… Наступила тишина. Не блаженная, не умиротворяющая, а каменная, плотная. И даже в этой тишине камни шептали: Не уходи! Ричард вдохнул глубоко. Он понял: зов был не угрозой. Это было предупреждение, как будто сама крепость скал говорила с ним. Услышав, как открывают дверь, Ричард силой затолкал друзей за себя, не терпя возражений. Как орлица прячет птенцов под крыло. Он возносил молитву, которую забыл ещё с двенадцатых именин, когда от ветряной оспы чуть не умерла Эдит. Там, за дверью, было то, что камням явно не нравилось. И когда в проёме показался отец Герман Дикон почти расслабился, даже Норберт было выглянул из-за его плеча. Но сам не поняв, что с ним, когда одна из свечей дрогнула и погасла Ричард, затолкал Норберта обратно. Едва помня себя в беспокойстве он зарычал: — Пусть Четыре Волны будут уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали! — Рикардо! Это же!.. — Берто не успел закончить, как Ричард гаркнул на него: — Выходец! Тени у него нет! Позови по имени — и мы все помрём! Живо за заговор! Едва Ричард издал свой рычащий приказ, как остальные бросились за ним. — Пусть Четыре Волны… — начал Ричард, и его голос сразу поддержали друзья, сливаясь в единый монотонный гул. Свечи зажглись сильнее, отблески пламени метнулись по каменным стенам склепа, а их голоса эхом разнеслись по склепу. И в этот момент Ричард ощутил, как страх отступает, как тьма вокруг трепещет и растворяется. Друзья держались рядом, плечо к плечу, и каждый их шёпот, каждое слово заговорa становилось щитом, защищавшим их всех. Отец Герман зло закричал. Казалось, даже стены задрожали. И когда все напряглись, огромные, неровные кусты рябины сшибли выходца, и Валентин, вбежав в склеп, запер дверь. Он тяжело дыша, прижался к холодному дереву, сипло выдал: — Кому скажи, не поверят… Они и не сказали. Ту ночь унары провели безвылазно в склепе, пока один из слуг Лаик не удосужился выпустить их и не сожрать. Им было бы даже смешно, если бы не было так страшно. Ричард провел весь тот день лёжа в кровати пытаясь заглушить зов камней. Не уходи безропотно во тьму, Будь яростней пред ночью всех ночей, Не дай погаснуть свету своему! Ночь перед днём святого Фабиана. Ричард не спал. Ему сообщили что его не выберут в оруженосцы. Сына мятежника лучше отправить обратно в родовые земли, мариноватся в нищите и ненависти. Это обидно, но не страшно. Ричард успевает с этим смирится, но от обиды его это не спасает. Когда он остаётся стоять там в компании ещё двух несчастных унаров он окончательно сникает. Полуденное солнце припекало нещадно и Ричард со злой надеждой ждал когда всё кончится. А потом его имя назвали и он от удивления вздёрнул голову. На него смотрели самые синие глаза на свете. И Ричарда странным образом заштормило. И вот он идёт к своему фатуму. В толпе они — словно двое во всём мире. И только ступени разделяют их. Ноги подкашиваются. Зрение двоится. Дыхание спирает. Пот струится по спине под колетом. Камни торжествуют: Суровый видит: смерть идет к нему Метеоритным отсветом огней, Не дай погаснуть свету своему! Это он его кошмар. Убийца отца. Его будущий эр. «Ричард…» «… Герцог Окделл…» Среди церемониального шума между ними — тишина хрустальная. Ричард выдыхает и, едва ли не с благоговением, падает на колени перед своим эром. «Принимаю вашу службу…» — …Я клянусь исполнять его волю, — Ричарда ведёт из стороны в сторону, но он упрямо остаётся на коленях. Его эр молча смотрит. — И служить ему, и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алва — мой бой, его жизнь — моя жизнь, его честь — моя честь! Вот он, ворон, глядит сверху вниз и не подозревает, что у его ног стоит тот, кому годами лили в уши страшилки о нём. Рокэ Алва — последняя картина триптиха. От ледяного безразличия во взгляде Ричарда пробирает дрожь. Да, это оно — глаза, которые не лгут. В них сложно смотреть, но Ричарда словно лихорадит. Нарушая всякий этикет, Дикон целует не кольцо, а костяшки тонкой ладони: холодные, твёрдые. Аккуратные пальцы вздрогнули — то ли от неожиданности, то ли от непривычного жара. Тяжёлое дыхание. Ричард опаляет им ледяную ладонь. Секунда заминки. И он уже за правым плечом эра, словно имеет право стоять здесь, среди всех этих людей, что отвергли его. Трусы. Жалкие трусы, что грезили давно издохшим королевством. Отец, с высот проклятий и скорбей Благослови всей яростью твоей – Не уходи безропотно во тьму! Не дай погаснуть свету своему!