Часть 1

Если жизнь и любовь — величайшие дары, которыми людей наделили Боги, то смерть — есть величайшая утрата. Это данность, спорам не подлежащая. А если смерть — это путь в жизнь вечную, загробную, где душа, распадаясь на две части: жизненную силу «Ба» и личную сущность «Ка»; совершает путешествие через Дуат и сражается за шанс попасть в рай, не всегда победу одерживая — почему люди не могут точно об этом знать? Рэймсса всегда интересовал этот вопрос. Он понимал, как ничтожно мало он, и все люди в целом, знали о смерти. Все всегда предпочитали ей жизнь. Даже после смерти — была жизнь. Загробная, но жизнь всё же. Рэймсс смотрел на покойников, чувствуя знакомый холод и покалывание в концах ледяных пальцев. Рэймсс говорил с покойниками, и ему это нравилось. Рэймсс отлично справлялся со своей работой. Даже когда смотрел на казнь Дии, он не боялся. Наблюдал, как кровь из перерезанного горла вскипала, капая на деревянный эшафот; попадала на лица жестоких наблюдателей, стоящих в первом ряду; и с ног до головы почти покрывала верховного эпистата, сжимавшего в руке своей длинный заточенный нож, испачканный ею же. Он не боялся, потому что знал — это ждало их всех. Рано или поздно, каждый шезму попадал под раздачу и был казнён. Это была часть их работы. Бесславной неблагодарной работы. И что ж, Рэймсс не жалел. Не жалел, ибо со смертью был связан почти напрямую. Не жалел и не боялся. Ни смерти, ни покойников, ни эпистата. Он был некромантом. Бояться смерти — значит быть идиотом. В его работе уж точно. Он не боялся смерти и почти смеялся ей, протягивающей руки к его шее, словно эпистат пару дней назад, в лицо. Так смело и бесстрашно, что любой бы позавидовал. Смеялся смерти в лицо, а через пару секунд «Дарующей жизнь» улыбался. Она, Эвтида — его подтверждение жизни, её поддержание. Обнимая её, он чувствовал, как билось его сердце. Так живо трепетало в разверзнутой груди, что — казалось ему — это и не он был. Всё в ней кричало о жизни и на жизнь эту самую обрекало так беспощадно и эгоистично. Рэймсс был уверен — всё. Уверен, потому что сам, смотря на неё, жить желал в два, а то и во все пять раз больше. Сам за своими плечами лишь смерть носил. Свою и других. Смерть была почти его частью. А потому, смотря на казнь Дии, он не боялся. Не боялся, встретясь с её глазами, полными страха. Не боялся, когда эпистат смотрел на него так ощутимо тяжело. Давил беспощадно, стремясь растоптать под собственным весом. А Рэймсс смотрел. Смотрел, видя, как Амена это раздражало почти нетерпимо. Жалел Дию, взгляда не пряча лишь из собственной гордыни. Уступать не желал, собственноручно тем самым себе смертный приговор подписывая. А потому, спиной ледяные взгляды эпистата чувствуя, не вздрагивал ни разу, играя опостылелую роль. Смерти не боялся. И жизнь терять, судя по всему, тоже не страшился. Амен готов был казни предать его в любой момент, стоило лишь захотеть. Но действий не было, и Рэймсс объяснения найти этому не мог. Сплошные недомолвки и предположения донимали его испещренное думами сознание, кроша остатки уверенности в щепки. Он смотрел на Эвтиду, в передряги попадавшую почти ежедневно, и жалел. Отчасти, конечно. Жалел, что дал слабину и волю чувствам. Жалел, что позволил ощутить в себе то, что не донимало его прежде никогда. Ведь… Ведь мёртвые чувствовать не могли. Ведь черномагам связи меж собой иметь было противопоказанно априори. Он смотрел, как сахар жидкий плавился в глазах зелёных напротив, смотрящих на него хитро. И теперь не жалел. Жалость любая вмиг пропадала, стоило ему взглянуть в обрамлённые густыми дёготевыми ресницами глаза. «С живыми сладить сложнее, чем с мёртвыми» — утверждал, сам себе повторяя почти ежедневно. И знал. Знал, что дни их всех были сочтены. Отчётливо чувствовал и ждал. Ждал, когда конец настигнет его так до опостылелости привычно. Как до странности спокойно это было — ждать собственной смерти. Сначала Рэймсс боялся. Боялся не смерти, нет. Боялся потерять жизнь. Свою. И Эвы. Но в одну ночь всё с ног на голову перевернулось. В ночь после казни Дии. Когда он столкнулся с жестокими ледяными глазами белобрысого человека, только и ждущего момента переломать ему шею. Он не должен был попасться. Не должен был ни за что, ибо знал — не поможет уже никто ему — ни Эвтида, ни Реммао, ни судьба, чёрт возьми, отвернувшаяся от него навсегда уже. — Я ошибался на твой счёт. — ярость слепая кипела лишь от вида человека, руки которого по локоть были в крови Рэймссу подобных. Губы искусанные в улыбку хрустально-хрупкую тянулись, резцы белёсые обнажая, когда глаза собственные в свете луны бликовали. Ночь — время черномагов. Ночью Рэймсс свою судьбу и повстречал на перепутье собственных обреченных мыслей. Конец был близок. Огнем лизал обнаженные ступни. Крючковатыми пальцами хватал за ноги, пытаясь на землю опрокинуть навзничь. Рэймсс держался. Стойко так, вполне себе сносно. Держался, ловя взгляд эпистата. Сам встречи искал с ним, взглядом собственным прожигая почти-насквозь. Чуть-чуть не хватало. Он тонул, в собственной горячей крови захлёбываясь. О смерти помнил и не страшился. Не почти — совершенно. Он её ждал. Ждал, желал, и единственное, о чём жалел — Эвтиду одну оставлял. Такова была жизнь. Таковы были законы их опостылелого жестокого мира. И кто он такой, чтобы что-то менять? Во всяком случае, он хотя бы пытался — так себя успокаивал. Тяжёлые руки привычно смыкались на его шее, и кладка каменная спину нещадно царапала. Он ждал. Ждал, погружаясь в пучину собственных предсмертных мыслей. Падал в яму, погребая сам себя бесславно. Ждал и не жалел. Почти ни о чём. «Люди везде умирают, почему мы так переживаем за это?» Переживали лишь те, кому люди эти дороги были. Переживали так, как переживала Эвтида, смотря на знакомое испещренное царапинами и перемазанное кровью засохшей тело. Прятала глаза покрасневшие за трясущимися ладонями, отворачиваясь. Следом за одним теряла другого — такого была жизнь. Это был конец их судеб и любых ожиданий. Вся жизнь по итогу сводилась к смерти, к стихии некромантов. К стихии Рэймсса. Жили, чтобы умереть. Рождались, чтобы умереть. Смерть — предел всего живого. Вся жизнь по итогу приводит нас к смерти. И кто мы такие, чтобы что-то менять?