1(?)

      После удара, Талону кажется, что она выбила ту последнюю каплю самомнения, которая вообще могла остаться.       Глаза Пенни горели диким огнём, и он хотел бы спросить, что ей от него надо, да не успел.       Всё происходит слишком быстро. Он ничего не понял.       Или она его просто хорошо приложила.       Пенни тянется к ремню, одной рукой удерживая две над его головой.       И тут ему снова становится страшно; она задирает верх, расстёгивает ширинку… Дальше он не смотрит и пытается расслабить конечности: иначе Пенни точно их передавит.       Это работает. Она позволяет опустить руки, и через пару минут по позвоночнику ползут противные мурашки.       Пенни стягивает нижнее бельё, а он сдерживает желание врезать со всей дури и смыться, как в старые добрые времена. Жаль, сейчас такое не прокатит.       Талон не знает, хорошо или плохо то, что руки у неё теплые: он не вздрагивает, когда женщина сажает на дорогущую старую мебель.       Она скользит длинными пальцами по оголенной коже, и во взгляде виден расчет. Пенни явно не спонтанно решила если не кастрировать, то отыметь точно.       От этой мысли стало немного жутковато.       Когда Пенни целует его, Талон не знает, ради чего она это делает. Но он не оказывает ни малейшего сопротивления, ожидая её следующего шага. Честно говоря, он не был бы против ответить, если бы они находились не чёрт знает где, там, где его точно искать никто не будет, а только лет через тридцать обнаружат остатки неизвестного.       Он пытается вырваться как только предоставляется удобный момент, но в итоге она снова впечатывает его в софу, и как бы предупреждает:       — Подумай ещё раз.       Голова гудит, мешая мыслям собрался в кучу; но с каждым разом, с каждым её движением это становилось все бессмысленнее.       В конце концов он сдался, и откинул голову назад, уперевшись затылком в бархатную обивку.       Если сказать, что Талону было отвратительно — нельзя соврать. Но и то, что что это доставляло нездоровое, ненормальное удовольствие тоже. Он извивается в её руках, хотя в прошлый раз, когда те конченые вытворяли тоже самое, хотелось оторвать и руки, и ноги, головы и члены; хотя лучше подвесить под потолком, а потом-       Он вскрикивает, сцепляя зубы, и почти разрезает язык клыком. Талон закусывает ладонь, и когтями впивается в щёки.       Женщина продолжает, не обращая никакого внимания.       Но он видит эту блядскую улыбочку, и желание закончить всё это появляется мгновенно.       Пенни на секунду останавливается, сжимает руку, надавливая большим пальцем на головку, и размазывает предэякулят по всей длине. У нее до жути горячая кожа, и непонятно, как измерить это по мазохистической шкале: его одновременно тошнит, и одновременно хочется заставить делать всё быстрее и сильнее.       Талон захлёбывается в собственной крови и слюнях, когда она внезапно берет в рот; это не к добру, это даже хуже чем то, что было до этого.       Мозг буквально и во всех смыслах плавится, все от перенапряжения дрожит.       Он проиграл ебаное желание, и Талон будет действительно больным, если будет думать, что это просто так.       Нет, ничего подобного.       Она сожрёт его с потрохами, а пока можно считать, что маринует: тщательно, с жуткой точностью и желанием довести его.       Талону плохо, херово, до отказа хуёво, его мутит, потому что в желудке и ниже по ощущениям вяжут не крючком а ебаными спицами какие-то вышивки и банты, и каждое движение это укол острым концом металлического прута.       У Талона нет слов.       Вместо них еле-еле слышное бульканье и хрип, который даже нельзя так назвать.       И Пенни это не нравится. Неужели она так старается ради тишины?       Чёрта с два. Она хочет слышать вой, крики, стоны, да если он не начнет умолять — придушит и не подумает.       Кровь течет по подбородку, как обычно, вперемешку со слюной. Густые капли падают на оголенный живот, и как только касаются ткани, сразу расплываются, превращаясь в уродливое багровое пятно.       По ощущениям его член упирается ей в глотку, но думать настолько трудно, что проще отключиться; да и плевать. Ему не было так омерзительно черт знает сколько лет назад. Пенни начала соревноваться с его сестрой в том, кто быстрее заставит сбежать в психбольницу?       Когда Талон сгинается обратно, резко, и кажется, хочет отпихнуть от себя агента, Пенни не позволяет: закидывает длинные, тяжёлые ноги себе на плечи, выпрямляя спину.       — Неплохо, да?       А он молчит, и жмурится до невыносимой боли в черепе; Пенни ждать не хочет, и отдирает его ладонь ото рта. Она сжимает чужое запястье до синяков, и так же прижимает тыльную сторону к холодной поверхности. Поломанные ногти и вид кровоточащих пальцев не приносят явного удовольствия, но что-то у неё в груди хочет мурчать от удовлетворения.       И о, наконец-то, Пенни слышит то, что хочет.       Она перемещает одну руку ему на шею, а в ответ позволяя себя проклинать.       Слова нечёткие, да и это не слова: прерывистые вздохи, редкие аханья.       Пенни интересно, насколько же ему всё равно, если Талон так легко сдался?       А может он действительно конченый мазохист, и ему всё это нравится?       Черт его знает, но когда Пенни бросает взгляд на его лицо, красное и мокрое…       Хочется сделать что-то поинтереснее, поиздеваться не только через дрочку. Если бы только она захватила лубрикант… А. Точно. Он же лежит в правом кармане.       Вот только перед глазами все ещё мелькают кровавые ошмётки и пустые глаза. И это все меняет: хочется, конечно, чтобы он орал, сопротивлялся, пытался уйти. Но тогда совесть заест.       Она всматривается в тело напротив, и не может игнорировать теплое, обжигающее чувство, которое клокочет где-то в груди и горле. Пенни хмыкает, и решает последовать мимолетному желанию. Она сжимает его бедро, а потом наклоняется, лезет к внутренней стороне, замедляя темп другой руки.       Пенни кусает больно, и Талон сначала вскрикивает, а затем шипит, ударяясь головой. Снова.       — Не дёргался бы, — она холодно сверкает глазами, и не уверена, видит он хоть что-то или нет.       Женщина продолжает работать пальцами, методично, вверх-вниз, кончиками обводит венки, неприлично короткими ногтями водит по шрамам, неизвестно откуда взявшимся. Кстати от последнего действия, у Талона, наверное, и срывает крышу. Она выцеловывает то место, где кровоточат следы от зубов. А потом кусает ещё сильнее, тут же, и как же хорошо слышать что-то громче, чем просто глухие стоны.       Пенни слышит скрежет металла.       Треск его когтей, которые ещё секунду назад были единственными целыми; Пенни приподнимает уголки губ. Она в заключение накрывает ладонью яйца, осторожно сжимает, одновременно резко надавливая на место, близкое к крайней плоти, и о, вот оно, бинго! Белая, или скорее прозрачная липкая жидкость не небольшом размере растекается по ладони.       Он задыхается, хрипя, давится собственным стоном.       Пенни, желая оставить на такую же долгую память об этом моменте, переключается на левую ногу, и оставляет две кровоточащие раны около кости, а другую в зеркальном месте от первой метки.       Метки?..       Ха-ха, да Пенни оказывается собственница.       Вот только на этот раз Талона рычит.       Но это не пугает.       Она поднимает голову, и встречается с ним взглядом.       От такой картины хочется хохотать. И одновременно утащить его в свою квартиру, запереть там, чтоб носа во внешнем мире не показывал. Пенни не улыбается.       Но Талону все равно хочется убрать её от себя.       Как можно дальше. Как можно быстрее оказаться в другом месте. Иначе желудок точно не выдержит.       — Ты пойдёшь со мной.       После этих слов в голове что-то щелкает.       Осознание приходит медленно: женщина уже свесила с себя тяжёлую ношу, отряхнулась и даже успела пригладить волосы.       А потом она снова смотрит в глаза…       И всё как будто обваливается. Всё вокруг опять застилает чернота, вспышками бьёт по мозгу.       Женщина щурится, хмурится и что-то говорит, но он не слышит.       Пенни со своей чуйкой каким-то образом заставляет смотреть ей в глаза, трясет за плечи:       — Не в Штаб. Не к твоей еб, — она осекается, — не к твоей семейке. Слушай меня, понял?       Он не хочет её слушать.       Он не хочет её слышать и видеть, но это невозможно. Пенни вздыхает и перекладывает его трясущиеся руки себе за спину. Агент в монотонной, успокаивающей манере начинает что-то рассказывать.       Это не помогает, и Талон впивается изуродованными руками ей в спину. Он тянет ткань, которая от такого напора начинает трещать, и радуется, что Пенни затыкается.       Сейчас это не тот метод. Да и для такой ситуации его нет.       Талон не моргает, продолжая попытки отстраниться от агента.       И, когда она кладёт ладонь ему на голову, замирает.       Сердце, непонятно отчего, снова заходится в бешеном темпе, на языке скапливается желчь. Надо с этим завязывать. Самое подходящее решение сейчас — просто дать ей сделать то, что она хочет.       Талон уже который раз сдаётся. Он утыкается лбом в чужое плечо, роняя голову вниз.       Пенни знает, что не переборщила; а ещё она знает что всё-таки отомстила. За всё что только могла вспомнить.       Она хмыкает и перебирает пряди наполовину седых, наполовину крашеных волос, и не особо задумывается о том, зачем она это делает.       Просто хочется. Ничего такого.       Предплечье и шея постепенно немеет.       А, плевать. Лишь бы он успокоился.       Но Талон не успокаивается, а вместо этого, кажется, ловит очередной глюк.       Пенни чувствует, что кофта постепенно намокает;       — Пойдём ко мне.       И ей удается его поднять на ноги, заставить одеться. Пенни приходится завести в свою квартиру и отмыть, потому что постель дорогая и только что постиранная.       А это было трудно. И странно.       Вообще всю дорогу Талон что-то бормотал; Пенни не пыталась различить что именно.       Она дала ему свою чистую пижаму, напоминающую балахон, и уложила в гостинной, предварительно открыв окно. Пенни точно не будет держать его здесь. Сможет — уйдёт. Кажется, что-то подобное уже происходило…       Наверное она устала. Пенни даёт гостю два теплых, пуховых одеяла, и уходит в свою комнату, перед этим бросив небрежное:       — Я обещала.       Он проигнорировал это. Здесь и сейчас только чистота и порядок, без намека на застоявшийся воздух. Талон, по какой-то причине, решил не брать с собой наушники. И об этом пожалел.       Он не уснул. Ни через час, ни после рассвета.       Ему здесь гадко.       И от Гаджет тоже.