Часть 1

Дверь резко растворилась, впустив внутрь огромную, резко контрастирующую с окружающей обстановкой фигуру Войны. Голод неприязненно сжал зубы, отступив немного назад, словно приглашая его войти внутрь. Всадник терпеть не мог, когда кто-то вторгался в его идеально белую комнату. Особенно в грязных сапогах. А в том, что у Войны были грязные сапоги, он ни капли не сомневался. — Она здесь? — громоподобный голос Всадника Разрушения сотряс внешне хрупкие стены. — Здесь, брат, здесь, — слова же Голода прозвучали тихо, подобно змеиному шипению. Столкнувшись взглядами, подобно клинкам, Всадники не стали продолжать разговор, не видя в этом никакого смысла. Они даже внешне были настолько разными, что родство между ними казалось какой-то неудачной шуткой. Впрочем с него не было никакого толку, как и тёплых чувств. Молча проводив Войну ледяным взглядом, Голод облокотился спиной к стене. Ему не хотелось смотреть за этим. Он и так прекрасно всё чувствовал. Положительные эмоции, такие неестественные и чуждые здесь. Голод впервые видел своего брата настолько счастливым и взволнованным, что это раздражало его. Раздражала вся сложившаяся ситуация. Единственное существо, которое могло скрасить его вечное одиночество, и то предпочло другого. Этот идиот не заслуживал её. Война при желании мог заиметь хоть целый гарем бессмертных, но как назло выбрал именно ту, которая была нужна ему. Голод знал, что брат не имел намерений досадить ему. Он был слишком сентиментальным и глупым для этого. Грозный и пугающий снаружи, внутри Война тоже хотел быть нужным. Не так явно, как Чума, следовавшая по пятам за Матерью и пытавшаяся во всём ей угодить. Он же исправно ровнял всё с землёй пожирающим пламенем своих шагов, но иногда Голод замечал, как брат с любопытством смотрит на выживших, словно радуясь тому, что кто-то смог устоять перед его силой, даже если это были обычные люди или животные. Больше Война их не трогал, если те вновь не попадались на его пути. Бескорыстно помогал Чуме, несмотря на её нескрываемую ненависть, и жалел его самого. Голод поморщился от омерзения, вспомнив это ощущение. Что может быть хуже жалости от недалёкого младшего братца? Даже в родном измерении Война нашёл себе «питомца» в виде неудачной пустой оболочки, некогда заброшенной Матерью. А теперь также привязался к бессмертной, не представляющей из себя ничего особенного. В иной ситуации Голод мог бы съязвить и посмеяться над своим нерадивым братом, но сейчас в его мёртво-зелёных глазах плескался лишь яд, а внутри подымался непрошенный гнев. Это был его эксперимент. Крайне редкий в нынешних условиях, и который должен был принадлежать только ему. Голод яростно сжал кулаки, заметив, как Война касался Вики с нежностью, на которую никогда не был способен. Он выглядел жалко и был таким уязвимым. Воистину неудачное творение Матери. Глубоко вздохнув, Голод попытался успокоиться. Он не собирался лишний раз подпитывать силы брата своими эмоциями. Было сложно понять, вырвались они наружу из-за воздействия Войны или же всё дело в застарелой обиде, пытающейся найти себе выход? Отвернувшись, Голод затянулся очередной сигаретой, множество окурков которых лежало в разных углах комнаты, заботливо скрытых иллюзией. Всадник прекрасно знал, что это изобретение смертных притупляло силы, но оно успокаивало, медленно убивая даже его вечное тело. Радостная мысль подобно щелчку зажигалки вспыхнула в его голове, расцветая на лице широкой улыбкой. Война никогда и ни в чём не знал меры, и сейчас он радостно сгорает, подобно зажженной спичке. Теперь же Голоду стало интересно насколько его хватит. И что будет, если эта бессмертная, поддавшись своей ветреной натуре захочет выбрать кого-нибудь другого? Более привычного и безопасного для себя. Взглянув в очередной раз на пленницу и растекшегося от нахлынувших эмоций брата, Голод выпустил густую струю дыма и продолжал улыбаться, уже спокойно наблюдая за ними. Пускай развлекаются, пока могут, однажды он все равно заберёт своё.