Часть 1

День рождения Веры, её четвёртый, или, быть может, пятый — сама она в счёте этом не уверена, ибо время для неё измерялось не сменами сезонов, а нарастающей толщиной стеклянной стены, отделявшей её от родителей, — начался с тихого скрипа паркета в гостиной. Скрип этот был единственным свидетельством чужого присутствия в просторной, залитой холодным светом квартире. Родители преподнесли подарок как нечто, полагающееся по негласному уставу их мира. Отец, человек-силуэт, чьи мысли всегда были где-то за пределами комнаты, протянул коробку с отстранённым видом архивариуса, вручающего папку с делами. Мать, чья красота была подобна идеальной, но лишённой аромата восковой розе, лишь кивнула, улыбнувшись уголками губ — улыбкой, не достигшей глаз, где плавали отражения зеркал. Ни объятий, ни торта, в который можно задуть свечу, загадывая желание; лишь этот безмолвный ритуал вручения предмета, призванного, по их разумению, компенсировать тишину, которую издавала их дочь. В коробке, утопая в стружках цвета пыльной лазури, лежал заяц. Белый, пушистый, из материала, напоминавшего первый, нетронутый иней. Глаза его — две чёрные, матовые пуговицы, впитывавшие свет, но не отдававшие его. Уши, одно из которых кренилось с трогательным несовершенством, были на тонкой проволоке. Вера, чьё маленькое сердце забилось в такт пойманной мухе о оконное стекло, извлекла его на свет. В её руках он был не игрушкой. Он был объектом, требующим веры. Одиночество её было фундаментальным. Оно не было пустотой; оно было заполнено молчаливой, напряжённой материей не-любви. Люди — родители, воспитатели, другие дети — пугали её своей непредсказуемой грамматикой, резкими жестами и шумом, который разрывал хрупкую ткань её восприятия. Они отказывались от общения не со зла, а по причине полного, тотального отсутствия интереса, что было куда страшнее сознательной жестокости. В садике, на просторной, залитой солнцем веранде, эта онтология одиночества проявлялась с обезоруживающей ясностью. Пока прочие дети, эти кричащие калейдоскопы конечностей, носились в игре, напоминавшей хаотичный муравейник, Вера сидела на холодной скамейке из отполированного временем дерева. На коленях, прижатый к платью, сидел Заяц. Воспитательница, женщина с лицом, выцветшим от скуки, скользила взглядом по детской стае, выхватывая лишь крайние проявления: драку, падение, громкий плач. Вера, неподвижная и тихая, как тень от вазона, оставалась за пределами её зрительного поля — невидимка в эпицентре бури. Она не играла с Зайцем. Она осуществляла акт веры. Сидя на скамейке, она шептала ему на ухо, то самое, оттопыренное, свои откровения: о том, как паук ткёт паутину между прутьями перил, о том, что солнце — это жёлтый зрачок неба, о щемящем чувстве, которое вызывает вид улетающей птицы. Она не думала, что он понимает её; она верила в это. Более того, она была убеждена, что он знает, как ответить, — его знание было слишком полным и совершенным для примитивных человеческих слов. Его молчание было пространством, где рождалась её вера. Дома, в своей комнате, похожей на идеально стерилизованную музейную витрину, она совершала для него сложные литургии. Сажала его на подушку у изголовья и «кормила» с кончиков пальцев невидимой манной небесной, тщательно наблюдая за его бархатной мордочкой. Она повязывала ему на шею ленточку — синий шёлк, подобрав его к «цвету его безмолвной мудрости», как она решила. Купала его в раковине, нежно проводя мокрой ладонью по его спине, а потом сушила у открытого окна, на «дыхании вечернего ветра». Каждое прикосновение было гимном, каждое действие — догматом её приватной религии. И вот, по мере того как дни, отмеченные этими таинствами, сливались в недели, её чувство к Зайцу начало претерпевать алхимическую трансформацию. Из простой привязанности, из дружбы отчаяния, оно стало чем-то более глубоким, более острым — теологией. Он был не просто другом. Он был её единственным адептом и божеством, её исповедником и священным текстом, её единственным «ты» в мире, полном безразличных «оно». Его постоянство, его нерушимая верность были доказательством бытия её собственного сердца. Однажды вечером, когда за окном сгущались сизые сумерки, окрашивая комнату в цвета мокрого асфальта и старого серебра, она сидела с ним на ковре. В доме царила полная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в прихожей — метрономом, отмеряющим время её заточения. Она рассказывала ему о чём-то самом сокровенном, о страхе, который вызвала у неё тень вороных лошадиных глаз на прогулке. И вдруг, посреди шёпота, её охватило чувство такой всепоглощающей, такой безоговорочной нежности, что дыхание её перехватило. Это было не просто чувство. Это было откровение, финальный акт веры. Она медленно поднесла его к своему лицу. Бархат его щеки коснулся её кожи, пахнущий пылью, солнцем и вечностью. Она смотрела в его пуговичные глаза, в эти чёрные бездны, и видела в них всё: и понимание, и печаль, и немой ответ на все свои немые вопросы. Её маленькое сердце, этот одинокий зверёк, забилось, наполняясь мукой и восторгом причастия. И тогда, повинуясь порыву, рождённому в самом сердце этой новой, хрупкой и всемогущей религии, Вера склонилась и очень нежно, с благоговейной торжественностью, прикоснулась губами к кончику его носа, к этой маленькой, аккуратно прошитой бархатной выпуклости. Поцелуй был беззвучен, как и всё в их общении, но в нём заключалался символ веры, обет и та первая, чистая любовь, что рождается не в диалоге, а в безмолвном и абсолютном доверии к собственному творению.