Пролог. Неслучайные встречи

      Видеть ее доходит до какой-то абсурдной, блять, аксиомы. Только Валера Туркин — Турбо, один и только Турбо — никогда не отличался аналитическим складом ума, чтобы с подобным спорить или пытаться доказать то, что доказывать необходимости не было, в принципе, имея право принимать на веру. Валера в математике никогда силен не был, дырявил клетчатые листы слишком упорным нажатием шариковой ручки и выслушивал очередные нравоучения от классически-невыносимой учительницы, Ларисы Марковны, из-за оставленных клякс и испачканных синевой чернил ладоней, точно это самое худшее, что может с ним случиться. Самое худшее... Ему уже тогда, не так давно пришившемуся универсамовскому пацану, от подобного смеяться хотелось до лязга зубов и лающих хрипов, рвущихся из развороченной чужими руками не единожды груди. Сейчас и подавно. Только Туркин не смеется, усмехается, едва уведя левый уголок губ вверх, всего пару секунд, замечая, что его «аксиома» вновь на своем месте. Снова просиживает ступеньки между третьим и четвертым, закрывая проход — застилая весь чертов мир — острием коленей, оставляющим на его руках алые полосы, когда позволяет себе [не]нарочно коснуться под ее невидящим взглядом. ㅤ *** ㅤ       Его «аксиома» неизученная. Как дворовая кошка, избитая толпой хулиганов, к рукам не ластится и на одном месте долго не засиживается. Позволяет упасть рядом и не морщится, когда он выдыхает куда-то в сторону табачную горечь, касаясь на мгновение перебитых пальцев, после того как окурок окажется затушен о подъездную стену, только бы разделить момент теплоты кожи, все еще согреваемой фантомным ощущением наличия в ней сигареты. И также быстро собственные одергивает, без резкости в движениях, просто потому что дольше удержать не сможет и не захочет, а Валера точно загипнотизированный, напоминает себе мать, застывшую перед снежащим портретом Чумака, вещающего в черно-белой картинке старенького телевизора о пользе энергетически заряженной «живой» воды. Турбо и сам заряженный. Его заряд по венам пульсирует и бьет в голову так, как делает это кровь вперемешку с бензином. Удивляется и свою «аксиому» удивляет, — как умудрился до сих пор не сгореть, раз за разом чиркая спичкой. Как?       У них ответа нет единого. У него и у нее, — так сказать будет правильнее. Потому что «у них» это почти что «мы», а никакого «мы» между Валерой Туркиным и девчонкой из квартиры, номера которой он даже не знает, — живет ли она вообще в этом подъезде, доме, городе? реальна ли?, — быть не может. Она — его излюбленная проекция, встречающаяся исключительно по нечетным, когда ноги уже не держат, а кровь стекает по виску, капая на и без того потрепанную жизнью и сходящей зимне-весенней грязью улицей куртку. Когда говорить больше сил нет, а голос срывается на полушепот-полухрип, о котором никому другому больше знать необязательно. Как и о ней. Его проклятой тайне, смотрящей если не вдаль, то исключительно в душу глазами-ястребами, еще светлее, чем у него самого. Ее не спросишь, ходит ли с кем — захочет ли с ним, — и почему каждый раз, когда [не]нужна, оказывается рядом. Отчего не отогревает сквозящие весенней зеленью вен запястья под теплым пледом и каждый раз убегает, стоит ему отвернуться, точно и не было никого. Ее не попросишь остаться, а Валера просить и не умеет. Он требует, берет свое и ударяет ладонью по столу с криком «бито», выходя из игры первым, потому что в жизни так — либо ты, либо тебя. ㅤ и она, похоже, однозначно «его». только совсем не в том смысле, в котором Туркин хотел бы. ㅤ       У его «аксиомы» даже имя прозвищу, в уме данному ей Валерой, созвучное. Остается для него секретом, точно проводя черту между потенциальной близостью и с усмешкой напоминая о том, как первым делом не о нем спросил, а с вырывающим из собственных мыслей: «Эу, уснула?», — прошел мимо, после сборов поднимаясь на этаж выше и громко запирая за собой входную дверь, не давая наружу выбраться женскому голосу, звучащему из прихожей, а в следующий — с теми же словами опустился рядом, не услышав ответа, в ожидании, что девчонка сбежит через минуту, только пятки сверкать будут в отражении глаз под[раз]битого группировщика. Не сбежала. Головой покачала отрицательно, то ли в ответ на его вопрос, то ли на все последующие, которые Турбо однажды захочет ей задать. Он видел ее в коричневой школьной форме с торчащим из кармана пальто смятым галстуком. Видел в совсем негреющей шубе не по размеру, которую девчонка безжалостно бросала на ступени, замечал ее в ночном отражении Казанской улицы, когда она глядела в подъездные окна, будто бы пытаясь что-то отыскать в свете тусклых фонарей. Валера видел ее в одном только подъезде, не зная другого места, которому она еще могла бы принадлежать. Не караулил у местной школы, не расспрашивал пацанов, не делился этими [не]случайными встречами даже с Зимой, оставляя их — ее — только для себя, как единственное личное, что могло у него быть, сокрытое от семьи, пацанов и улицы. Спрятанное даже от самого себя так, что даже если захочешь подобрать ключ, обломаешь податливый металл о чужую замочную скважину. ㅤ *** ㅤ       Его аксиома бесчувственная. Улыбается редко, хмурится еще реже, — просто смотрит вдаль, точно пытается разглядеть в промежутке между рядами жестяных почтовых ящиков затерявшееся письмо, после которого все станет ясно. Турбо бы тоже этого хотелось. Ясности. Или хотя бы узнать ее имя, узнать ее, даже если это будет стоить порушенной идиллии неизвестности, в которой они утопают снова и снова, стоит лишь оказаться сидящими рядом и прислониться пульсирующим виском к остужающим кожу перилам, пока ее голова покоится на верхней ступеньке, абсолютно бесстрашная или попросту пустая, позволяющая делать с собой все что угодно, не скрещивая рук, не защищаясь и тем самым выигрывая еще не начатую битву. Валере время от времени хочется назвать ее глупой, окрестить дурой и погнать с улицы, чтобы не попадать каждый раз в плен общего — единственного, что только может между ними быть — молчания. Только, кажется, раз за разом сталкивается с ней слишком уставший, чтобы это сделать. Оправдывает себя, на месте топчется, а она безмолвно соглашается, между делом начиная бубнить себе под нос Маяковского и грозясь сыграть «ноктюрн на флейте водосточных труб», не объясняя, что это за произведение такое /его под гитару расстроенную, наверняка, не лабают/. Турбо бы тоже сыграл, — не по-музыкальному, по-человечески, со всей присущей ему яростью, на чужих позвонках, отбивая только одному ему известный ритм, только о желании своем молчит, как и обо всем остальном, пока тучная соседка с мусорным ведром застывает над их головами, снова ругаясь загороженному проходу и заставляя подымать голос в ответ, пока она исчезает между этажами, не оставив после себя ни дверного хлопка, который позволил бы вычислить квартиру, ни обещания прийти вновь. Она и без него придет. Валера это знает. ㅤ