* * *

Однажды он был Богом. Был религией и верой. Самый слабый из пантеона, однако последователей у него было больше всего. Жрецы, что возносили за него молитвы, украшали подношениями алтари. Его воины прославляли имя своего Хранителя, одно из. Титулов, которые ему давали, пожалуй, ещё на три жизни хватит. Он помнит, как стоял на вершине мира. В одной руке всегда держал щит, на нём лёгкий, летящий узор. А в другой крепко сжимал копьё. Действительно грозное оружие в его руках, не то, что меч. Из-за этого его всегда считали тем, кто пронзает сами Небеса. Хотя вернее будет сказать, прошивающий их. Алой, кровавой нитью Судьбы, диктующий свою волю. Его появление всегда сопровождали птицы. И сам наряд, который он носил, слуги щедро украшали перьями. Железными, холодными и острыми, как клинки. Он мог сражаться с ними, хотя использовал скорее как метательные ножи. Но не смотря на всё оружие? Весь металл, которым он был покрыт с головы до ног, почти как бронёй, битва его совсем не привлекала. «Бог отчаяния и надежды». Две крайности — стороны одной медали. Он приходил к людям, когда они были на грани. Им не оставалось ничего, кроме смерти, но даже она не смогла бы утихомирить боль. В образе большой железной птицы он поднимал их с колен на ноги. И слабые получали силу. Отверженные — признание, а самые несчастные хватались за месть. Был ли он справедливым? Сложно ответить спустя столько лет. Но люди приходили к нему. Молились и украшали цветами каждый алтарь. Однажды он был Богом. Был религией и верой. И однажды случилось так, что чуть дольше задержав взгляд на мире смертных, он больше не смог отвести глаз. Все храмы со временем опустели. Прекратились песни в его честь. А цветы на алтарях либо развеялись по ветру, либо поглотили под собой камень. Бог покинул свой чертог в Небесах. И куда он направился, знали только вездесущие железные птицы. Тот хотел сам хлебнуть горечь жизни на вкус. Забыв, просто стерев из собственной памяти все годы блаженства. Как можно понять своих последователей, не пережив того же, что и они? — Теперь я вспомнил. Он закрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Тёплому, летнему, невыносимо яркому. По-настоящему божественному. Оно грело, ласкало лучами щёки. И зажигало какой-то огонёк надежды внутри. Гулял ветер, рассыпаясь в буйных травах. А потом игриво поднимался вверх, догоняя облака, унося с собой запах диких полей и свободы. Земля была сухой, но щедрой на дары. Природа здесь расцветала во всём своём великолепии, скрытой силе. Даже его босые уставшие ноги легко ощущали её восторженный гул. Мир всё ещё помнил его имя. Не люди или демоны, именно мир. С чего же всё началось? Со страха и отчаяния, желания перемен. Чем всё закончилось? А кончилось ли? Надежду не задушить так просто. «Ша-а-ан» — шептали капли далёкого-далёкого водопада. «Ци-и-ин» — звенели стрекозы и цикады. «Хуа-а-а» — снова вздыхал ветер и уносился прочь, шаловливо перебирая пряди его волос по пути, оставляя после себя шлейф запахов, мёда и вереска. Клевера, а также вербены и мелисы. «Ты наш, Боже!» — так говорил ему мир. Но увы, теперь он почти неотличим от смертного. Однажды он был Богом. Был религией и верой. И ноша эта была так тяжела, словно он носил разом всё Небо на своих плечах. Ему с трудом давалось понимание того, о чём жалуются, чего просят его верующие. А теперь совсем нет. Шан Цинхуа мирно улыбается ясному и тёплому дню. Он больше ни о чём не жалеет.