Часть 1

Ширпотреб, дешёвая литература, развлечение на вечер. Твой знакомый говорит тебе: «Фанфики? Это там, где двое юнцов предаются сладострастию с Ноликом?» Фанфики стали именем нарицательным даже в кругах литераторов, мол, «да что это, по-твоему, литература? Так, фанфик. Я бы даже сказал — фичок». Афродита захлебнулась бы слезами, если бы зашла в «популярное» на КФ, и забанила любовь. Куда нам до возвышенных, безусловно непорочных чтецов, возносящих в чарты «Мятную Сказку» Александра Полярного и «Пятьдесят оттенков серого» Эрики Джеймс, которые несут собой воплощение художественной ценности, отражающей все пласты человеческой психологии. Пока Пенфей подглядывал за юными вакханками в исключительно целомудренных и познавательных целях, мир провозглашал изданную литературу художественно ценной, а фанфики — ширпотребом на вечер, не больше чем порнушка на порнохабе. «Но они… они же долбятся в дёсны! Неприкрыто!» Проявление любви, сэр. У Еврипида вакханки устраивали оргии и песнопения, разбрасывали кишки по веткам ели, а потом снова трахались, и в этом заключён какой-то глубокий смысл, раскрывающий правду о роде человеческом. Как же так, мой дорогой друг, почитающий возвышенного Ницше, ты упал так низко, что боишься естественных человеческих желаний? Ничего не рождается из пустоты, хотя некоторые философы, безусловно, поспорили бы со мной. И тем не менее факт остаётся фактом: не было бы спроса — не было бы предложения. Тогда вопрос в том, откуда спрос? Кто все эти люди, страждущие окунуться в изумительную, пленительную историю об очередной любви Саши и Глаши где-нибудь в стенах школы? Неужели они совсем не читают этих великолепных, возвышенных книг, которые считаются Настоящей Литературой? Возможно, стоит показать им Достоевского, Толстого, — или хотя бы Стивена Кинга, на худой конец? Они ведь… не писали о любви. Не писали же, да? Литература проделала просто огромный путь от мифов, легенд и баллад, до стройных романов и чернокожих Снейпов на Netflix, потому что г-жа Роулинг нигде не писала, что он белый. В античности не было никаких фильтров, а потому каждый третий Ахилл Дионисович мог провозгласить себя творцом ™ и выпустить очередную охуительную (о боже, оно матерится!) историю про Зевса, который трахнул очередную девицу человеческого происхождения, потом забеременел от неё и родил из бедра славного юношу, что впоследствии несколько раз умер, воскрес, влюбился в другого юношу, а потом ушёл в лес, потому что он Пан и ему похую. Потом это всё, конечно, разобрали на кусочки, потому что человеческий мозг не способен принять тот факт, что какие-то вещи могли быть созданы просто от балды, — нет, во всём должен быть великий смысл и художественная ценность. Не-не, я не принижаю художественной ценности мифов древней Греции, но если посмотреть на них в здравом рассудке, то мы увидим просто какое-то нереальное скопище человеческих пороков и желаний, которые конечно же наказывают Боги, и впоследствии предаются тем же самым порокам, но только, не побоюсь этого слова, в возвышенных целях. А Диониса не хотели пускать на Олимп не потому, что Зевс опять загулял и трахнул не пойми кого, и у них там уже места нет («куда, бл, ещё и этого впихнём, чем он будет повелевать?» «Бухлом!»), а потому что он должен был пройти ПУТЬ. Потом фильтры, конечно, прикрутили, ибо пришёл Сократ и обосрал людям всю малину, и публиковаться смог, скажем, не каждый первый, а каждый десятый Ахилл Дионисович, и вот мы получили уже романы. Стройные, полные грязного реализма и душевных страданий. Те самые возвышенные прелести человеческих душ, где один насмерть забивает другого, где ревность возносится в абсолют, а бедный Гамлет всё никак не может решиться, быть ему, в конце-то концов, или не быть. Литература стала отражением всех человеческих пороков и падений в бездну: от мыслей убийц и насильников до депрессий и роскомнадзора. А во главе, конечно же, всегда стояли две вещи, идущие — как художественная ценность, само собой, — рука об руку: Любовь и Смерть. Расчленёнка, грязь, вонь средневековых улиц, на фоне которых всегда кто-то влюбляется, а кто-то умирает — иногда и всё разом, конечно. Любви боимся больше мы всего, и Смерти. Даже картины, ставшие классикой, изображают либо страх смерти, либо любовь, либо саму смерть. Мы все боимся своей темноты, и в то же время она так привлекает, если изображена на бумаге. Кант был весьма однозначен, говоря: возвышенное — не в предмете, а в реакции разума на то, что превышает его способности. Шторм, буря, бушующее море — всё это нас пугает, но изображённое на бумаге — восхищает. Мы боимся трупов, но не можем оторваться от чтения истории очередного маньяка. Жаль Ницше не дожил до Фикбука, потому что тогда бы он сказал: мы наконец ЧУВСТВУЕМ. В этом хаосе, в этом огромном потоке чувственных поцелуев, написанных корявым языком, где Саша и Маша наконец признаются друг другу в любви, а потом предаются наслаждениям в офисном кабинете — со всеми этими пещерами наслаждения и нефритовыми жезлами — мы чувствуем. О, как сладка может быть любовь — её боялись и почитали все, от Богов до простых смертных. Ей посвящали оды. Её боялись наравне со смертью. Так что же тогда вообще такое — эта мифическая «художественная ценность»? Стиль? Язык? Мышление, прости-господи? По всему выходит, что художественная ценность — это раскрытие культурного пласта той эпохи, когда произведение было написано. И с этим — да простят меня литературоведы — вполне себе справляется средненький фичок про Сашу и Машу, целующихся в кустах за гаражами. А что будет отражать культурный пласт нашей эпохи? «Мятная сказка»? «Пятьдесят оттенков серого»? «Сумерки»? Станет ли Александр Полярный главным светилом литературы середины 21 века? В любой литературе — изданной или нет — всегда было и будет тонна шлака, и некоторую из неё даже будут любить и восхвалять. Так же и на фикбуке: пока у кого-то очередная картонная парочка изображают из себя людей, лежит фанфик, в котором смысловых слоёв больше, чем в чьей-то жизни. Фикбук, ввиду того, что, как и в античности, каждый первый Ахилл Дионисович может возомнить себя творцом, завален тоннами как непроходимого мусора, так и бриллиантами. Художественная ценность здесь представляется лишь снобизмом, в котором кто-то решил, что одно творчество может считаться хорошим, а другое нет. «Но они паразитируют на популярных авторах». А популярные авторы паразитируют на древнегреческих архетипах, какая всё-таки несправедливая эта штука — жизнь.