Часть 1

Ци Жуну все детство твердили, что он будет стоять за плечом Сяньлэ, будет подносить ему листы сусального золота, смотреть на него сверкающими, как лазурные фонарики, глазами и восхищаться им, стоя позади — но никогда, к сожалению, не рядом. Его это, знаете ли, устраивало до поры до времени: то, что он всегда будет вторым или, скорее даже, просто никогда не первым. Ведь он не был таким же умным, как находчивый Сяньлэ, не был таким же ловким и сильным, он не умел владеть мечом, он никогда не начинал тренироваться в храме, он просто… О да, Ци Жун просто никогда Сяньлэ не был, и в этом, казалось, и была его первая ошибка. Хотя не то чтобы Ци Жун испытывал из-за этого факта ненависть к Се Ляню. Вместо этого Ци Жун считал своего брата героем, Небожителем, который (подумать только!) разговаривал с ним на одном языке, — ах, и в них же текла одна и та же кровь! Это, разумеется, приводило в восторг, заставляло Ци Жуна творить безумства, лишь бы Сяньлэ обратил на него свой взор. Ци Жун всегда искал в своем брате одобрение и поддержку, он хотел, чтобы Се Лянь взглянул на него прекрасными глазами, сверкающими подобно золоту, — жаль только, что в сверкающем добротой взгляде Сяньлэ никогда не находилось даже мельчайшей искорки для Ци Жуна. Вместо того, чтобы подарить дрожайшему родственнику своему добрый ласковый взгляд, Се Лянь раздаривал драгоценности блядским нищим, готовым захапать побольше, он был готов своих этих дурацких слуг, за спиной считающих его дураком, повысить в должности, чуть ли не собственоручно им свою корону из ямшевых листьев вручая, — о да, он был готов весь мир лаской одарить, целуя каждого на ночь перед сном и своими белоснежными руками гладя их по волосам. И лишь на одного только Ци Жуна из всех людей этой доброты не хватило — и как бы он ни старался, как бы ни желал получить от своего царственного брата улыбку, которой он одаривал всех, кроме него почему-то, этого всегда было недостаточно. Ци Жуна всегда было недостаточно. Но даже при всей этой вроде как несправедливости Ци Жун все равно продолжал заглядывать брату в рот и ловить каждое его слово. Он записывал эти слова по памяти на золотые листы киноварью, используя кисточку с рукояткой из нефрита, созданную по эскизу Ци Жуна и разрисованную его собственными руками. Ци Жун мог сколько угодно быть слабым и беспомощным при сражениях, он мог сколько угодно тупить на частных уроках… Вот только рисовать на бумаге красной киноварью и от скуки лепить из глины он научился бесподобно — точно так же, как Сяньлэ, его возлюбленный старший брат, был идеален во всём остальном. Ох, не то чтобы Ци Жун лепил и занимался творчеством исключительно для того, чтобы получить похвалу брата, вовсе нет. Хотя по правде сказать, он даже матери своей не показывал слепленные фигурки королевской семьи, которые Ци Жун желал подарить их в следующий раз, когда бы он увидел Се Ляня — Ах, жаль только, что Сяньлэ все не приходил и не приходил, гуляя где-то там, на свободе, вдали от Ци Жуна и его подделок и фонариков, от скуки и горечи сделанных в виде разных фигур. Как бы Ци Жун ни молился статуе, которую вылепил по памяти собственными руками, повторив изумительные черты лица и сумев даже цветок и меч нужной формы наконец сделать, украсив их рубинами и покрыв частично золотом… Да, Сяньлэ оставался жесток достаточно, чтобы никогда не показываться — и Ци Жун всегда слишком поздно узнавал о его прибытии во дворец, когда тот обычно встречался с родителями и сразу же уходил, даже слушать не желая о других, а точнее даже, о Ци Жуне ничего не желая знать. Ци Жуну так ни разу и не удалось встретиться со своим братом в стенах прекрасного королевского дворца, чьи стены были пропитаны холодным безразличием, которое передалось и доброму, бесконечно терпиливому Сяньлэ таким образом, что он начал ненавидеть и презирать лишь одного человека из миллионов. Ци Жун давно смирился с тем, что другие считают его мусором, готовым лизать пыльную землю, по которой ступал его брат, вот только… только почему в его рту начал появляться кислотный привкус всякий раз, когда Се Лянь из всех неважных «их» начинал смотреть на него тем же взглядом, наполненным презрением? О да, Се Лянь был жесток, но, оказывается, у этого была причина: просто началась война, и Сяньлэ, разумеется, приходил в королевские покои, чтобы обсуждать политику и военные вопросы. Жаль только, что никто никогда не предупреждал об этом Ци Жуна, который и мог что глупо хлопать глазами, устраивая истерики на пустом месте, желая получить то, что никогда не стало бы принадлежать ему. Ци Жун до последнего оставался в неведении о происходящем снаружи, до последнего оставался в дураках, убежденный в непогрешимости Се Ляня, в его святости и силе. О да, Ци Жун не знал ничего о происходящем вне дворца, потому как его царственный брат никогда не подумал бы поделиться опасениями своими с Ци Жуном. Небожитель, продолжающий считать себя человеком из плоти и крови, тогда как в его жилах начала уже течь амброзия, никогда не подумал бы якшаться с псиной, которую даже собственная стая считала изгоем!.. Ошибка номер два: Ци Жун, несмотря на все это пренебрежение со стороны Сяньлэ, продолжал оставаться слепым дураком, который не видит дальше своего носа, статуи создавая краше даже реальности. Он продолжал, несмотря на горечь во рту, тонуть в восхищении к Божеству, что всегда прощало всех и каждого — каждого, кто не был Ци Жуном. Ци Жуном, который возомнил себя частью чего-то большего, который (ну что за глупость!) захотел стать кем-то важным Небожителю, что снизвергал королей и демонов, защищал всех и вся, доброй улыбкой освещая землю и небо, — и который никогда не желал Ци Жуна в ответ. Но даже несмотря на все это пренебрежение к себе, Ци Жун продолжал глупо ждать своего брата. — Я ведь его самый ярый верующий, он должен прийти, — шептал он бессонными ночами, ожидая чуда. Чуда, которого так и не произошло, сколько бы дней и месяцев ни пролетало со скоростью стрелы, выпущенной на скаку Се Лянем прямо в яблочко. Сяньлэ все никак не приходил, как оказалось, решив спасти это блядское королевство в одиночку — и как итог проигравший в войне прежде всего с самим собой, а потом уже с предателями и лжецами. Именно из-за этой сучьей нерешительности царственного брата Ци Жун и начал чувствовать, как в нем появились первые семена ненависти к Се Ляню, чья скрытность, сверкающая рубинами, привела королевство к падению, к миллионам жертв — — Ци Жун в самом деле решил, что смог возненавидеть своего брата за то, что он не решил проблему до того, как все зашло так далеко. До того, как мать Ци Жуна заболела поветрием ликов, до того, как Ци Жун рыдал рядом с кроватью той, на чьем теле уже появились сморщившиеся, мерзкие лица. [Она первой попросила Ци Жуна о том, чтобы он закончил ее страдания]. Ошибка Ци Жуна номер три: он всегда был хорошим сыном и, разумеется, выполнил просьбу единственного человека, любившего его так же сильно, как он любил ее. Его руки, разумеется, дрожали, губы хватали вохдух, а перед глазами плыло от сдерживаемых слез — тетушка всегда повторяла ему, чтобы он не плакал, чтобы держал эмоции при себе, но Ци Жун также всегда был плохим учеником, так что неудивительно, что даже не взмахнув тонким кинжалом, острым, как бритва, он уже рыдал, не в силах вынести мерзкого запаха трав и выражения лица матери, которая уже была готова умолять покончить с этим. Ее кровь была все еще теплой на кинжале, когда Ци Жун вытащил его из трупа — слава Богам (Ци Жун в самом деле сошел с ума в этот самый момент), он сумел не причинить своей матери еще больше боли, одолев дрожь рук и закончив все одним точным ударом. Ци Жуна стошнило до того, как он дошел до ванной комнаты — въедливый запах гниющей плоти, медленно начинающей дубоветь под его пальцами, сжимавшими ее руку, заставил желудок неприятно сжиматься, а горло саднить от желчи. Се Лянь, конечно же, не знал об этом, продолжая гнаться за химерами и желать невозможного: он всегда был таким, пусть на его голове и сверкала золотом корона, пусть в одной руке он держал заостренный убийственный меч, а в другой — нежнейший цветок, благоухающий подобно сладкому меду. — Какой, блять, смысл? — шептал самому себе Ци Жун, кусая губы в очередном приступе тревоги, задаваясь вечными вопросами «почему, почему, почему». — Моей матери больше нет, я сам готов потерять себя в любую секунду — так чего этот дурак ждет? Почему не приходит ко мне, не узнает о том, что для борьбы с поветрием нужно просто кого-то убить? Как бы Ци Жун ни старался догнать того, кто в неполные восемнадцать уже Богом успел стать… Ничего не получалось: Ци Жун так и не смог рассказать своему брату правды, как и тот никогда этого не делал. Перед падением Сяньлэ Ци Жун так и не смог увидеть решительность в прекрасном золотистом взгляде, оттенняющем ореол благонравия и силы вокруг Сяньлэ, он так и не смог получить одобрения своего брата, который никогда, блять, не думал о нем, лелея всех остальных. Ошибка номер четыре: Ци Жун глупо продолжал восхищаться своим братом, пусть в его груди вспыхивала все чаще ненависть, потому что… именно из-за слабости Сяньлэ Ци Жуну пришлось вонзить дрожащий острый клинок прямо в горло матери, смотреть на ее ласковую улыбку и плакать, рыдать, скулить, пока он выблевывал свой желудок от мерзкого кислотного запаха, при этом не желая отходить от драгоценной матери своей. Ци Жун в самом деле был туп, даже после всех своих ошибок совершая самую глупую из них: даже зная прекрасно, что никогда Се Лянь не будет видеть в нем равного, Ци Жун продолжает им восхищаться. Его восхищение достигает абсурда: Ци Жун в самом деле начинает корить себя за малейшую ошибку, в то время как Се Лянь поступает наоборот. Вместо того чтобы и себя винить за проебы, Се Лянь сразу же забывает каждую из тысяч своих ошибок. Он прощает себя за слабость, горячность, тупую доброту и баранье упрямство, за фразу «тело прибудет в страдании, но душа прибудет в блаженстве», за выпущенный из рук меч и сжатый в страдании цветок, чьи лепестки опали, не оставив даже пыльцы — Ах, но почему в таком случае он не смог Ци Жуну его блядский развязный язык простить? Ци Жун честно пытался возненавидеть царственного брата; это — правда, которую он шепчет, стоя на коленях около статуи Сяньлэ, продолжающего держать меч и цветок, когда как в реальности он давно уже пал, получив первую кангу… И у него получилось, несмотря на взгляд, полный восхищения, — Ци Жун воспылал ненавистью, которая зашла так далеко, что Ци Жун в самом деле решил пойти на крайние меры, лишь бы доказать далеко не миру, а одному лишь Сяньлэ, что в нем осталась блядская гордость. И что он не всегда будет собачонкой своего брата, любящей таскаться за ним, словно хвостик. Ради того, чтобы сохранить свой разум и тело надолго, Ци Жун был готов на всё. Ох хотел ещё раз взглянуть на лицо своего брата, когда бы тот осознал, как сильно страдал Ци Жун, пока Се Лянь валялся в грязи и пыли из-за своих ошибок, сделанных, когда их королевство уничтожили, когда тот получил первую кангу… И когда Ци Жун, глупый, жадный мальчишка, который до последнего верил в Сяньлэ и в их победу, остался в одиночестве. И все потому, что Се Лянь, несмотря на ореол благородства и святости вокруг каштановых волос… Он бросил Ци Жуна, своего младшего брата, с которым они были связаны кровью, и ни разу не подумал даже найти его, уверенный, что Ци Жун сгнил в канаве, стоило ему выйти за порог дворца, обитого шкурами и золотом. Он оказался прав лишь отчасти — Ци Жун, преданный не какими-то там «всеми», но одним лишь важным «Им», непохожий на своего идеального брата совершенно ничем вот, не продержался и года. Ци Жун перерезает свое тонкое горло тем же кинжалом, которым зарезал свою мать — воспоминания ее теплой руки, гладящей его по щеке, того, как ее улыбка застыла на восковом глиняном лице, заставляют Ци Жуну ронять соленые слезы, горчащие во рту. Но он все равно улыбается — потому что то, как его глаза закатываются, то, как дыхание медленно пропадает, а в горле расцветает красными цветами с запахом сладости тепло, говорит об одном: неважно, когда, но Ци Жун снова сможет встретиться со своим братом. И пусть он постоянно чувствует блядскую боль в шее, прямо в месте, где он провел глубокую черту острой сталью, это того стоит. Ведь Ци Жун доказывает наконец всем трём мирам, что он смел достаточно, чтобы выполнить обещание, данные прежде всего себе. И это для того, чтобы суметь отомстить мусору, возомнившему себя чем-то большим. Ци Жун всегда знал, что не сможет вознестись, чтобы увидеться с Сяньлэ, а эта встреча была ему нужна — он хотел отомстить, пусть никогда так и не смог возненавидеть дважды павшего с сильных жестоких Небес брата. У него оставался лишь один путь, раз уж Наверх никогда не получилось бы… И он следует этому пути, откуда затхло пахло смертью, которая манит духотой и запахом крови. Но Ци Жун никогда не подумал бы повестись на шепот тупых демонят, который манил свести его с той дороги, которая вели бы ниже некуда, навстречу бессмертию, которого он так жаждал. Как бы его ни привлекали желтые всполохи где-то далеко, он и не подумал бы пойти на желтые огоньки. Вместо этого Ци Жун сам становится этим грозным огнем — он пылает лазурным, да, не королевским цветом, который все равно отражает его гнев и горячее сердце, в котором разрастается одержимость: оказывается, его восхищение, граничащее даже во времена, когда он был жив, с помешательством, помогло ему не сойти с ума, а остаться в более-менее здравом уме. Вот только единственный минус, который он испытывает при превращении в демона? Ци Жун жаждет крови. Он демон, пока еще низший, и он желает каждого встречного человека растерзать на части, почувствовать на языке не просто железную жидкость, а мясо, и, может, даже костьми закусить не прочь. Когда Ци Жун впервые вкушает человеческую плоть, чавкая от голода и проглатывая первые куски, не затрудняясь жеванием, его душа становится сильнее, она вспыхивает не просто зеленым, но нефритовым цветом, чтобы затем покрыться лазурью. Горячая плоть подогревает ненависть к Се Ляню, который (невежественный дурак!) не справился с простой задачей: спасти свой народ, защитить Ци Жуна и его мать. Говорит ли эти слова демон, каким Ци Жун стал? Каждый новый человек, кричащий так сладко, когда ему отрезали ногу или руку (иногда Ци Жун просто откусывал этим плебеям пальцы, которые подобно куриным лапкам аппетитно хрустели во рту), напитывал Ци Жуна силой, спасая от вечного голода, который он ощущал каждый день, когда еще был жив, неспособный заработать на еду только по причине того, что он никогда не был наследным принцем, который был одарен множеством бесконечных умений. Ци Жун долго следил за тем, как его царственный брат справляется с неудачами: он знал, что жалкий Му Цин и другой отброс, два подхалима, напяливших маски святости, вознеслись, бросив своего господина лизать землю и жрать грязь. О, раньше они были готовы на «все» якобы, чтобы услужить «наследному принцу», «его высочеству, чья улыбка не сравнима с сиянием солнца». И это привело их наверх, стоило Се Ляню пасть? Вау, шутка, что надо! Неужели все эти люди, вроде как «дрожайшие друзья», готовые хоть «в бездну прыгнуть», хоть «в бедности скитаться по свету» оказались предателями и мерзавцами?! Неужели они все, глупцы, каких поискать, вместо в прямом смысле вечного служения Се Ляню, в котором они клялись под блядской луной с блядской искренностью, выбрали самих себя? Ну что за несмешная ироничная шутка! Разумеется, Се Лянь их простил — и Ци Жун прекрасно знал, каясь на коленях напротив статуи царственного брата, той самой статуи, которую он вновь слепил своими руками, не обращая внимания на урчание в животе и сломанные ногти… О да, он прекрасно знал, что Се Лянь никогда не подумал бы прощать его, ведь Ци Жун автоматически всегда становился «корнем всех бед», он постоянно «приносил одни нериятности», сам будучи большей из них. Да, Ци Жун совершил же так много ошибок за свою жизнь в качестве человека и демона — он был единственным, кто убивал насильников и убийц, сжирая их плоть и слушая слова благодарности от девчат и мальчишек, некоторым из которых и десяти лет не исполнилось, он вырывал сердца ворам и предателям, представляя, что это органы тех двух уебков, бросивших его старшего брата страдать на земле, тех, кто кувыркался со шлюхами-литераторами во дворцах. Ци Жун, о да, ужасные вещи творил, вместо обычной еды забирая у бедняков соседей, которые (ослиные задницы!) воровали скот или трахали чужих дочерей — о да, Ци Жун ошибку совершал за ошибкой, пожирая «людей», которые отличались от демонов только одной вещью. Они вели себя даже хуже всех тех, кого Ци Жун рядом с собой оставил. Агрх, Ци Жун, в отличие от пидорасов, бросивших своего господина, собирал статуи своего царственного брата, да, уничтожив каждую, но только для того, чтобы попытаться подарить Се Ляню покой; он восемь сотен лет ждал, когда же тот придет навестить его, когда же он догадается, что под маской лазурного фонаря скрывается, конечно же, Ци Жун. Он ведь столько подсказок оставил (хотя откуда бы Сяньлэ знать, что Ци Жун умеет мастерить тонкие фонарики?), он ведь на одну ступень с сильнейшими демонами встал, да, пожирая людскую плоть со вкусом предательства и лжи, да, вкушая мясо, пахнущее блевотней и испражнениями, но… Но почему тогда Сяньлэ, гордый и прекрасный Сяньлэ, никогда за эти восемьсот лет не пришел к нему? Как он, всегда находивший разгадку за кротчайшие сроки, никогда не хваставшийся поразительным умом и сообразительностью, но все равно оставашийся таким, — как он, такой идеальный, и не смог догадаться?.. Хотя, может, дело было в том, что Се Лянь, как и всегда, погряз в услужению другим, обычно самым ничтожным тварям подобно обычным крестьянам — и в итоге сам стал одним из них, он пал даже ниже, став Божком мусора, в то время как Ци Жун поднимался все выше, дойдя до непревзойденного ранга, став одним из четырех сильнейших демонов во всех трех мирах! Но все равно Ци Жун жаждал привлечь внимание «ослепшего», казалось, Се Ляня, дойдя, да, до ужасных методов, бесчеловечных в какой-то степени… Ах, но ведь он и так не был уже человеком, так какой смысл выть и скулить о его жестокости, когда Ци Жун убивал очередную королевскую чету Юнаня? Ох, винить Ци Жуна в его желании перестать быть вторым и в желании доказать, что он перестал быть человеком с глупым добрым сердцем — это было так тупо, так по-бараньему нелепо и упрямо, что Ци Жун был готов сожрать еще одно сердце, похрустеть чужими костями, чувствуя во рту привкус собственной крови от ран, оставленных острыми кусочками сколов. И всё это для того, чтобы Сяньлэ, его дорогой возлюбленный брат, наконец понял, что Ци Жун уже не тот — что он уже не приползет к нему на коленях первым, готовый хоть две вечности провести в ожидании, когда же Се Лянь вернётся к нему. Ах, но нет, всех этих страданий, после которых Ци Жун не раз и не два блевал, не привыкший к запаху крови и чувствующий отвращение всякий раз, когда ему открывался вид на выпотрашенную человеческую тушу, было недостаточно, и ничего не изменилось за долгий, бесконечно долгий срок, ну, кроме того, что голод Ци Жуна стал настолько сильным, что он перестал брезговать едой: тем более, какая разница, если никто из его родных никогда уже не увидит его в таком виде? Он ждал восемьсот лет своего брата, а тот, милость на гнев сменивший и наоборот, все никак не приходил — и должно ли было Ци Жуна продолжать ебать это всё? Разумеется, нет, ему абсолютно плевать на то, как он себя ведет, пусть голод Ци Жуна и заставляет его иногда даже собственную кровь пить, когда плоть насильников и самоубийц, чьи трупы привозят в специальных лазурных тележках, собранных опять же по образцу Ци Жуна, надоедает до омерзения, приобретая сладкий гнилостный аромат, который напоминал о смерти матери. Однако спустя восемьсот лет, когда Ци Жун уже было перестал надеяться и ждать, конечно же, понапрасну… его царственный брат приходит к нему — вместе с идиотом-небожителем и шавкой, прилипшей к его ноге будто во время гона. Ци Жун снова встретил брата, который погряз в дерьме, от которого не отмыться, даже если плескаться в чистейшей речной воде. (Се Ляню стоило в самом деле стыдиться своего положения, ведь он нисподал с Небес дважды, в то время как Ци Жун всего лишь один раз упал в самую глубокую бездну, из которой вроде как не было спасения — но погодите-ка блять, сюрприз-сюрприз, он смог выбраться из задницы, в отличие от давно уже не «венценосного» брата!) Это ведь Ци Жун, а не Се Лянь, сидит на троне, это Ци Жун кладет ногу на презренную статую царственного брата, а не наоборот — это теперь только Ци Жун тот, кого боятся и над кем почему-то смеются, напоминая о сучьем прошлом, а не Се Лянь, который стал посмешищем трёх миров! Но это все равно не сыграло Ци Жуну на руку: Се Лянь снова, в который раз, блять, вместо того чтобы остановить свою шавку, радостно скачущую в наморднике, позволяет кобелю избивать родного брата, в чьих жилах текла такая же, получается, развязная и пидорская кровь… Ах да, ничего удивительного, ведь Сяньлэ всегда же давал каждому по миллион шансов, даже получая от идиота Фэн Синя удар в спину, а от подхалима Му Цина одно лишь пренебрежение и ненависть — почему тогда Ци Жуну он дал ровно один из них, никогда не думая встать на его место, никогда не желая и его простить, как он прощал абсолютно всех и каждого? Неудивительно, что Ци Жун начинает сыпать насмешками, смеясь так призывно безумно, стараясь скрыть вечное урчание в животе от нескончаемого голода, что сам начинает верить в то, что ему глубоко посрать. — Все глаза выплакал, чтобы еще раз вознестись? — Ци Жун плюется не только ядом, но и кровью, смешанной со слюной. Никто, конечно же, даже не догадывается, что эта кровь принадлежит ему. — Посмотри на себя: ничтожество, каких поискать! — в его глазах всё равно плескается восхищение, перекрываемое красивой зеленью блестящих глаз. Опять же: никто этого не замечает, потому что, как Ци Жун и предполагал, во всех трех мирах не осталось никого, кому было бы до него дело. (Он снова смеется, когда как в душе ткань фонариков рвется от силы, с которой Ци Жун ломает их, не в силах вынести правды, что все эти восемьсот лет он ждал напрасно, зря лелея тясячи статуй, повторяющих лицо, так сильно похожее на лицо самого Ци Жуна). Ци Жун не ждет от своего венценосного брата слез (что за глупость) или смущения (Ци Жун не настолько глуп), но он до последнего продолжал надеяться, что, может, Се Лянь промолчит, спросит о его делах, просто обратит на него свой пылающий золотом взор. Вместо всего этого тот говорит следующее, бьющее точно в цель и причиняющее боль даже более чудовищную, чем сжимающийся от голода желудок, начавший истекать желчью, или воспоминания о порезе на шее, снова пронзившие фантомным жжением: — Да, я ничтожество, не то что ты: свирепым смог стать, — эти слова не могут боль не причинить, они холодные, словно лед. Вот только лишь Ци Жун прекрасно знает, в отличие от своего царственного брата, насмешливо гладящего на него сверху вниз (когда в этих прекрасных глазах, отличающих королевским золотым, поселилось это презрение к нему?), какой ценой досталась эта сила, этот ранг, да, вроде как не дающий ему права называться «непревзойденным», но вместо этого дарующий свободу и внушающий страх. Пусть Ци Жун не был силен, как Хуа Чен (а кто был также силен?), но он был близок к этому. Хотя не то чтобы в первую очередь он ставил перед собой цель сравниться с этим слепым щенком, таскающимся повсюду в поисках молока той суки, что родила его: Ци Жун просто хотел стать бессмертным, но не Небожителем, хотел жить в то же время, что жил и его царственный брат. Тот самый брат, который так мало лет слыл величественным Богом Войны и стал мусорным Богом и который был блядским посмешищем в трех мирах: в Аду, на Небесах и Земле, причем гораздо дольше, чем сам Ци Жун! Это не Ци Жун ведь, слывший мерзким лишь Наверху, таскался по земле в поисках работы, не он стал обучать наследника тех, кто пришел на смену их семье, кто украл то, что им принадлежало по праву. Не Ци Жун предал память своей матери и уж точно не он мучился от кошмаров при жизни — О да, Ци Жун не мучился от кошмаров — и это только потому, что он умер, собственными руками вспоров себе горло, лишь бы не начать жрать от голода живых крыс или пить свою же кровь. Жаль, что этот голод, который мог бы стать причиной его смерти, если бы Ци Жун не покончил со всем этим раньше, остался с ним даже в обличие демона, заставляя сдирать свое горло и чесать руки, которые были готовы терзать чужую плоть, чтобы добраться до мяса — чарующего, сладкого мяса со вкусом горечи и крови. Ах, может, Ци Жун в самом деле заслужил этот взгляд своего брата, который всегда ведь смотрел на него, как на убожество и грязь под своими ногтями, сияющими перламутром. Слова Се Ляня звучат в ушах, подобно набату, и Ци Жун наконец понимает: даже сейчас, спустя бесконечность и две жизни, Се Лянь все также презирает его и считает падалью. Почему тогда Ци Жун все никак не может начать ненавидеть того, чьи слова всегда были медом, а взгляд — чистейшим золотом? Почему Ци Жун продолжает вместо этого глупо тонуть в восхищении, хлопая большими глазами, сияющими подобно лазурным фонарикам? Подобно фонарикам, сделанным его же руками с содранной кожей и потрескавшимися ногтями… И пусть первая их встреча отличается от того, что Ци Жун много раз представлял… Его руки впервые не дрожат. Бесконечно жаль только, что Се Лянь вновь предает его, в очередной (какой по счету?) раз доказывая, что его всегда волновали другие — те, кто никогда не был Ци Жуном. Да-да, очень жаль, что Се Лянь восхваляет из всех демонов именно Хуэ Чена, который вместо простых смертных убивал Небожителей. Сяньлэ заботится о своей собаке так сильно, что удар, пусть не такой тяжёлый, каким Ци Жуна одаривал отец перед тем, как бросить их, достается именно Лазурному демону, а не псине, что была готова сосать хуй своего господина — и это тоже вызывает жалость. Ци Жуна что раньше было недостаточно, так и теперь ничего не изменилось — как же безумно, бесконечно ж-а-л-ь. [Никто из них уже не хочет видеть другого «рядом» с собой — а Ци Жун не хочет даже слышать этот мерзкий голос, который все ещё манит в восхищении]. Ну правда: как жаль, что Ци Жун всегда был собой — тем, кого Се Лянь никогда не смог бы признать!.. Одна из сотен ошибок, которую Ци Жун никогда, вернувшись в прошлое, не совершил бы снова? О, он никогда не выбрал бы своего брата, Луну и Солнце, человека, который никогда не выбирал его в ответ.