ребенок

      Задания, бои, в которых ты можешь легко погибнуть, и, в конце концов, изгнание проклятий. Порочный круг профессии шамана, из которого нет выхода. Всё общество, казалось, шло по кругу без смысла в течение многих столетий, не давая передышки и лишь затягивая каждого несчастного, который мог оперировать проклятой энергией, в круговерть изнуряющего танца со смертью.       На алтарь спокойствия обычных граждан пачками складывались жизни магов во славу уменьшения жертв, но это не помогало. Общество бурлило эмоциями, порождая новых тошнотворных созданий, которые смело облизывались на хрупкую жизнь немногочисленных бойцов.       Это всё крутилось в голове Нанами годами, даже тогда, когда он пытался стать обычным человеком, но он не смог этого сделать, продолжая неосознанно двигаться внутри этого муравьиного круга до полного истощения. Именно поэтому ему было жаль всех парней и девушек, которых неожиданно вбрасывали в этот ад до самой их смерти, и старался защитить их по максимуму своих сил.        Среди них именно он был взрослым, у которого в обязанностях был пункт на защиту подрастающего поколения. У него не было безумной силы Годжо или власти старейшин, которые вечно грызлись между собой, устраивая словесные бои без правил. У него было совсем немного зрелости и большое чувство ответственности, которое говорило, что детям не место в этой гиперболизированной преисподни, построенной на костях.       Итадори Юджи. Мальчик, который волей случая стал сосудом для Двуликого, а потом Годжо привёл его к Кенто, давая подростку наставника в лице взрослого шамана. В этом солнечном ребенке был яркий огонёк, который хотелось сохранить до конца, что Нанами и старался сделать, часами разговаривая с мальчишкой по телефону после того, как на его глазах проклятый дух, зовущий себя Махито, убил его только-только обретенного друга.       В тот момент, сидя в дорогом костюме, сшитом на заказ, на грязном полу морга и держа на коленях подрагивающее тело подростка, давая выплакать в плечо злые слезы обиды, Кенто знал, что это решение было единственным верным, как и то, что он диктовал личный номер телефона, которые записывали в телефон непослушные, трясущиеся после часовой истерики пальцы Итадори.       Возможно, он привязался к нему больше, чем сам ожидал. Нанами не знал почему, но его мысли в последние минуты сражения в Сибуе были наполнены терпкой горечью мыслей и небольшой надеждой, что Юджи сможет пережить его смерть без сильных потерь. Мужчина знал, что он не жилец, и сражался только с мыслью забрать побольше проклятий, чтобы его смерть помогла остальным находящимся на станции.       Искалеченное тело крупно вздрагивает, когда он слышит дрожащее и такое привычное за год общения «Нанамин?», на которое мужчина против воли оборачивается и встречается с полной паникой в золотом янтаре глаз, и уже собирается выдавить прощальную улыбку, спиной ощущая духа, когда мальчик словно телепортируется к нему со своего места, пока в его руке переливается чёрная молния, а голос заходится властным криком «Прочь!», отталкивая Нанами с линии своей атаки.       Глаза пораженно расширяются, когда Кенто понимает, что сделал этот ребенок, в панике объединив свой кулак дивергенции с такой мощью, как чёрная молния. Тело духа особого ранга от двух последовательных ударов разлетелось в щепки и больше не показывало признаков жизни, пока подросток круто развернулся, быстрым бегом направляясь к Нанами, скидывая форменный пиджак колледжа, оставаясь в красной худи и заворачивая мужчину в чёрную ткань.       Тот настолько поражён случившимся, что даже не сопротивляется, когда Юджи с величайшей осторожностью подхватывает его далеко нелёгкое тело и срывается с ошеломительной скоростью с места, ища базу, в которой был перевальный медпункт. Глаза потихоньку закрываются, даже слушая голос Итадори, беспрестанно болтающего с ним и обещающего, что он вот прямо сейчас мигом домчится до лекарей. Со своей жизнью Кенто уже распрощался, но необузданное сожаление о смерти на руках мальчика, детство, которое старался сохранить, печалит даже сильнее предстоящего конца.       Однако что-то определенно идёт не так, когда он ощущает, как его сознание проясняется, а оставшийся глаз слепит солнечный свет, раздражая чувствительное восприятие настрадавшейся радужки.       — Воды... — горло хрипит, как будто Нанами месяцами не пил воду, высушивая глотку подчистую, и, к его облегчению, ему бережно спаивают требуемое и даже помогают сесть, открывая глаз, глянув на изуродованную часть тела. На руке и туловище змеятся уродливые шрамы, и он не понимает, что произошло.       — Я всё-таки умер или это ещё моя горячка, пока я умираю? — задумчиво бормочет мужчина себе под нос, когда Секо смеётся, отвечая ему.       — Ты не представляешь, как я испугалась, когда ко мне ворвался Юджи, неся твоё тело без сознания, как будто в тебе не девяносто кило веса, а максимум десять, — она прикрывает глаза, вспоминая страшные времена, которые после победы можно было вспомнить со смешком. — Мальчик пробежал несколько десятков километров, неся тебя, завернутого в его куртку, и только благодаря его труду ты выжил. Кстати о нём, я практически уверена, что он уже несётся сюда, дабы порыдать, посмеяться, поругаться, и бог знает, что ещё сделать с твоей жертвенной задницей, Нанами, — она даже не скрывает своего ехидства. — За то баснословное количество времени, которое он просидел у твоей койки, мальчик научился делать фантастические магические печати, в том числе и об оповещении после определенных действий.       Дверь палаты с грохотом открывается, когда в комнату вваливается Итадори с блестящими глазами и громко шмыгает носом, укоризненно смотря на Нанами. В расплавленном золоте бушует ураган чувств, когда мальчишка кидается на шею наставнику, громко рыдая и выплескивая всё своё напряжение, скопившееся за дни ожиданий.       Сильные руки правильно обхватывают его, притискивая ближе и давая выплакаться в больничную пижаму. Итадори совершенно не смущается шрамов, доверчиво прижимаясь к глупому взрослому, намерившемуся оставить его в тот страшный день, но всё хорошо.       Духа больше нет, Юджи самолично собрал все кусочки его тела и сжёг к чертям, как только отдал наставника врачам, но слёзы облегчения по второму кругу отправляет одна единственная фраза, произнесённая тёплым голосом.       — Всё хорошо, Юджи, я больше не собираюсь оставлять тебя одного.